Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей - Страница 63

— Я… господин Морн, я не хотел…

— Сядьте.

Магистрат сел. Почти упал в кресло, будто ноги вдруг отказались его держать.

Феликс подошёл к столу и взял графин с вином. Плеснул себе на два пальца, сделал глоток, неторопливо поставил бокал обратно. Засыпкин следил за каждым его движением с выражением кролика, который вдруг осознал, что шутил с гадюкой.

— Знаете, господин магистрат, вы правы. Я действительно его провоцировал.

Засыпкин открыл рот, но Феликс остановил его жестом.

— Но только потому что отлично знаю своего брата. Знаю его всю жизнь. И я точно знал, что он откажется, что бы я ни сказал. Артём упрямый, как осёл, и всегда делает наоборот, когда на него давят. Это его главная слабость.

Он сделал паузу, наблюдая, как магистрат пытается понять, к чему всё идёт.

— Но это также означает, что если надавить правильно… то есть в правильном направлении… можно заставить его сделать именно то, что нужно. Понимаете, о чём я?

Засыпкин медленно кивнул, хотя по его лицу было видно, что ничерта он не понимает.

— Мой брат сейчас думает, что победил. Что отстоял свою драгоценную химеру и утёр нос всем нам. — Феликс улыбнулся, и улыбка эта не имела ничего общего с теплотой. — И именно поэтому он не будет ждать того, что мы сделаем дальше.

— И что… что мы сделаем?

Феликс склонился к магистрату и начал говорить. Тихо, почти шёпотом, так что даже слугам за дверью не удалось бы разобрать ни слова.

Засыпкин слушал, и выражение его лица менялось от недоверия к пониманию, а потом к чему-то похожему на восхищение.

Глава 17

Показательное правосудие

Проснулся я от того, что кто-то неподалеку определенно умирал.

Громко, мучительно, с хрипами и стонами, которые не оставляли сомнений: человек доживает последние минуты и хочет, чтобы весь мир об этом узнал.

Только потом до меня дошло, что эти звуки издаю я сам.

Голова… Моя голова! Что с ней случилось? Такое ощущение, что вчера ночью кто-то вынул мой мозг, хорошенько отбил его молотком для мяса, засунул обратно и для надёжности пару раз приложил сверху сковородкой.

Я попытался открыть глаза. Веки отказались подчиняться — видимо, решили, что склеились навечно и вообще им так удобнее. Со второй попытки правый глаз всё-таки разлепился и уставился в потолок.

Потолок был незнакомый. Тёмные балки, паутина в углу, какое-то бурое пятно подозрительной формы прямо надо мной. То ли кто-то когда-то брызнул туда вином, то ли… Нет, лучше не думать о том, что ещё это может быть.

Где я?

Память отзывалась неохотно, урывками, как сварливая тёща, которую попросили одолжить денег. Таверна. Вино. Много вина. Драка. Ещё больше вина после драки. Разговор с Феликсом. Вино после разговора с Феликсом, потому что после такого разговора не пить было просто невозможно. Потом… потом всё как-то размылось.

Кажется, мы пели. Что-то очень неприличное про дочку мельника и трёх гусар. Кажется, Соловей учил меня какому-то армейскому тосту, который начинался словами «За тех, кто в море» и заканчивался чем-то совершенно нецензурным. Кажется, Сизый в какой-то момент спросил, где в этом городе можно найти голубок лёгкого поведения, и мы минут двадцать пытались понять, шутит он или серьёзно.

Он был серьёзен. Абсолютно серьёзен. И очень обижался, что мы ржали.

Я повернул голову и тут же пожалел об этом. Комната качнулась, желудок подпрыгнул к горлу, и несколько секунд я всерьёз думал, что сейчас умру. Или меня вырвет. Или сначала вырвет, а потом умру. Оба варианта казались вполне реальными.

Когда мир перестал вращаться, я наконец смог осмотреться.

Комната была маленькой и грязной, с двумя кроватями, лавкой у стены и чем-то вроде насеста у окна, который соорудили из перевёрнутого стула и пары досок. На насесте дрых Сизый, свесив крыло почти до пола. Время от времени он издавал звук, похожий на воркование, только с присвистом. Храп голубя-химеры, надо же. Век живи, век учись.

На одной из кроватей монументальной глыбой возвышался Марек. Он лежал на спине, сложив руки на груди, и выглядел так, будто даже во сне готов вскочить и зарубить любого, кто войдёт без стука. Наверное, у него это профессиональное — двадцать лет в гвардии научат спать с мечом в обнимку.

А вот Соловья на его лавке не было.

Зато на лавке были две женщины.

Одна рыжая, пышная, с россыпью веснушек на плечах и очень выдающимися… достоинствами, которые сейчас бесстыдно вываливались из расстёгнутого корсажа. Вторая — темноволосая, постройнее, с круглой задницей, которая торчала из-под сбившейся простыни, как спелый персик на прилавке.

Они спали, переплетясь в такую сложную конструкцию из рук, ног и разметавшихся волос, что я не сразу понял, где заканчивается одна и начинается другая. Рыжая закинула ногу на бедро подруги, а та, в свою очередь, уткнулась лицом куда-то в район её декольте и, судя по всему, прекрасно себя там чувствовала.

Одеяло давно сползло на пол, и скрывать было решительно нечего. Да никто и не пытался.

Сам Соловей обнаружился на полу между лавкой и стеной. Он лежал на спине, раскинув руки, абсолютно голый, если не считать одного носка на левой ноге. Под головой у него был чей-то корсет, скрученный в подобие подушки. Храпел он с выражением такого абсолютного, незамутнённого счастья на небритой физиономии, что я даже позавидовал. Немного.

Вот уж кто умеет устраиваться в жизни.

Я снова уставился в потолок и попытался оценить масштаб катастрофы. Голова болела так, будто её зажали в тиски. Рёбра ныли. Во рту было… Я провёл языком по нёбу и чуть не задохнулся. Во рту было так, будто там ночевала дохлая кошка. Которая перед смертью ещё успела нагадить и позвать подружек.

За окном серело небо. Раннее утро, часов шесть, может семь. Нормальные люди в это время ещё спят, досматривают сны и не страдают от последствий собственных решений.

Нормальные люди, Артём. Нормальные. К которым ты, судя по всему, не относишься.

Я прикрыл глаза и попытался снова заснуть. Может, если очень постараться, можно провалиться обратно в блаженное забытьё и проснуться уже человеком, а не этим страдающим куском плоти.

И тут в дверь постучали.

Не вежливо, не осторожно, а требовательно. Так стучат люди, которые абсолютно уверены, что им откроют. И которым глубоко плевать, что ты ещё спишь, что у тебя похмелье, что ты вообще хотел бы умереть прямо сейчас, лишь бы не вставать с кровати.

Стук повторился. Громче. Настойчивее.

— Если это не вторжение адских сил преисподней, — пробормотал я в потолок, — то идите к чёрту и приходите после обеда.

Потолок не ответил. Зато дверь содрогнулась от очередного удара.

Ладно, похоже, сами они не уйдут.

Я попытался сесть на кровати, и с третьей попытки это даже получилось, хотя пришлось придерживать рёбра и тихо материться сквозь зубы. Комната качнулась, желудок возмущённо булькнул, но всё-таки устоял. Уже победа.

Справа раздался тихий шорох. Я повернул голову, но осторожно, чтобы мозг не расплескался о стенки черепа.

Марек уже стоял у двери с мечом в руке, и я не сразу понял, когда он вообще успел туда переместиться. Секунду назад он храпел на своей кровати, а теперь уже застыл в боевой стойке. В одних подштанниках, босиком, с всклокоченными волосами, но с мечом. Потому что меч, конечно, важнее штанов. Правильные приоритеты, Марек, уважаю.

— Кто? — спросил он через дверь, и голос у него был бодрый, свежий и отвратительно нормальный.

Вот как он это делает? Мы же вчера пили одно и то же. Примерно. Кажется.

— Городская стража! Откройте именем магистрата!

Ну конечно, магистрат. Кто же ещё. Причём прислал своих шавок именно в тот момент, когда я только начал находить в этом утре что-то хорошее. Вид на лавку с девицами, например.