Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей - Страница 61

Семьдесят один процент расчёта. Восемнадцать процентов презрения. Ноль сочувствия. Даже не пытается напрячься, чтобы выдавить хоть каплю братских чувств. Видимо, считает, что и так сойдёт.

И тут он выдержал паузу. Короткую, расчётливую.

— Помнишь, как мы в детстве играли в рыцарей? Ты всегда был королём, а я твоим верным оруженосцем. Мы бегали по саду с деревянными мечами, и ты клялся, что когда станешь главой рода, сделаешь меня главным советником.

Где-то в памяти прежнего Артёма шевельнулось что-то тёплое. Солнечный день, деревянные мечи, маленький мальчик с обожанием в глазах. Чужие воспоминания. Чужие клятвы.

— Мы всегда были заодно, Артём, — Феликс понизил голос. — И сейчас я хочу тебе помочь. Как брат.

Он выдержал ещё одну паузу, давая мне время проникнуться братской теплотой. В камине что-то треснуло, и по стене метнулась тень. Засыпкин за столом шумно сглотнул, и я краем глаза заметил, как он промокает лоб платком уже в третий раз за последние пять минут.

— Отдай эту химеру, — Феликс чуть понизил голос, добавляя интимности. — Забудь про неё, как про дурной сон. Я сам поговорю с отцом, объясню ситуацию. Улажу всё за тебя.

Вот оно. Вот ради чего всё затевалось.

Я откинулся на спинку кресла и позволил себе секунду, чтобы по-настоящему оценить красоту момента. Не просто «отдай химеру», нет. Это было бы слишком грубо, слишком прямолинейно для выпускника школы придворных интриг. «Отдай, потому что сам ты не справишься». «Я улажу за тебя». «Я поговорю с отцом».

Маленький братик прилетел спасать большого брата, который сам не в состоянии решить свои проблемы. Как мило. Как трогательно. Как тактично замаскировано под заботу.

Изящная ловушка, надо признать. Если соглашусь — признаю, что без него никуда, что он умнее, опытнее, нужнее. Если откажусь — упрямый дурак, который не слушает разумных советов и сам виноват во всём, что с ним случится дальше.

В прошлой жизни я видел похожие приёмы на переговорах с федерацией, когда чиновники предлагали «помочь» с лицензией. Помощь потом обходилась дороже самой лицензии раза в три.

— Очень трогательно, — я подобрал с подлокотника невидимую пылинку и стряхнул её на пол. — Но я как-нибудь сам разберусь.

— Сам?

Феликс чуть приподнял бровь. Всего на миллиметр, ровно настолько, чтобы выразить вежливое недоумение, но не показаться грубым. Этому тоже учат на тех самых курсах, наверное. «Мимика для начинающих манипуляторов», занятие третье, тема «Как изобразить искреннее удивление».

— Артём, я не хочу тебя обидеть, но давай смотреть на вещи реально.

Он сделал несколько шагов ко мне и остановился, скрестив руки на груди. Поза старшего, который объясняет очевидное младшему. Забавно, учитывая расклад.

— У тебя нет связей при дворе. Нет союзников. Нет опыта в таких делах.

Каждое «нет» он чуть выделял голосом. Не грубо, не обидно — просто констатируя факты с лёгкой ноткой сожаления. Мол, не я придумал эти правила, братец, я просто говорю как есть.

— Ты провёл месяц на границе Империи и уже успел влезть в дуэль, отравление и историю с работорговлей.

Он развёл руками. Жест получился каким-то отрепетированным, будто он проделывал его перед зеркалом, подбирая идеальный угол.

— Может, стоит признать, что помощь тебе не помешает?

Я активировал дар.

Семьдесят четыре процента расчёта. Двадцать один процент удовлетворения.

Удовлетворения. Вот это уже интересно. Ему нравится это говорить. Нравится перечислять мои провалы, тыкать носом в проблемы, изображая при этом искреннюю братскую заботу. Где-то внутри этого идеального фасада сидит мальчишка, который наконец-то получил возможность сказать старшему брату всё, что думал годами.

И он этой возможностью наслаждается. Каждой секундой.

— Я ценю твоё беспокойство, — сказал я ровным тоном. — Очень. Прямо до слёз. Но химера остаётся у меня.

Феликс вздохнул.

Не просто вздохнул — это было маленькое театральное представление. Плечи чуть опустились, голова качнулась, уголки губ поехали вниз. Так вздыхают над ребёнком, который отказывается есть полезную кашу. Или над собакой, которая в третий раз за неделю погрызла хозяйские тапки.

— Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? — он провёл рукой по волосам, и ни один волосок не сдвинулся с места. — Наследник великого рода цепляется за какую-то птицу с рабским клеймом. Люди будут говорить…

— Люди и так говорят, — перебил я.

Феликс осёкся.

— После церемонии много чего говорили. Помнишь? Или до тебя не доходили эти разговоры? — я смотрел ему прямо в глаза, и он первый отвёл взгляд. — Что я позор семьи. Что отец правильно сделал, избавившись от меня. Что мне место в канаве, а не в родовом поместье. Что таких, как я, надо топить при рождении, чтобы не портили породу.

Я помолчал, давая словам повиснуть в воздухе.

— Так что мне не привыкать к разговорам, братец. Как-нибудь переживу.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. В камине догорало полено, постреливая искрами, и рыжие отблески плясали по лицу Феликса, делая его выражение трудночитаемым. Но мне и не нужно было читать выражение лица — у меня был инструмент получше.

Расчёт упал до шестидесяти трёх процентов. Появилась настороженность — двадцать пять. И злость, пока небольшая, на уровне двенадцати процентов, но она росла с каждой секундой, как тесто на дрожжах.

Хорошо. Значит, не всё идёт по его плану. Значит, где-то в этой идеально выстроенной схеме появилась трещина.

— Артём…

Феликс заговорил медленнее, и я почти физически видел, как он перебирает слова в голове, отбрасывая одни, примеряя другие. Как игрок в карты, который понял, что блеф не сработал, и теперь лихорадочно придумывает новую стратегию.

— Я пытаюсь тебе помочь. Правда пытаюсь. Но ты делаешь это очень… — он запнулся на долю секунды, — сложным.

Он встал и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Точь-в-точь отец. Те же размеренные шаги, та же манера держать подбородок чуть приподнятым, та же привычка останавливаться у окна в момент «важных» заявлений. Яблоко от яблони, как говорится.

— Подумай сам.

Он развернулся, и свет из окна ударил ему в спину, превратив лицо в тёмный силуэт. Наверняка тоже отрепетированный приём — собеседник щурится, не видит выражения лица, чувствует себя неуютно. Психология для начинающих, глава вторая.

— Ты получил какие-то земли, какое-то влияние. Это хорошо, я рад за тебя, правда. Но зачем рисковать всем ради одной химеры? — он чуть развёл руками. — Ради существа, которое даже не человек?

— Может, мне просто нравятся говорящие птицы, — я пожал плечами. — В детстве хотел себе попугайчика, а мне его не покупали. Вот я и компенсирую.

— Это не смешно, Артём.

— Странно, а мне вот смешно. Что поделать, братец, разные мы люди — ты весь в отца, я… видимо в кого-то более веселого.

По его лицу пробежала тень раздражения, мимолётная судорога, которую он тут же погасил. Но я успел заметить, и он это понял.

Улыбка всё ещё держалась на его губах, такая же безупречная, как камзол и причёска. Но глаза стали холоднее, будто кто-то задул свечу в комнате, где и так было не слишком светло.

— Знаешь, отец был прав насчёт тебя.

Вот теперь перчатки сняты. Вежливая маска дала трещину, и из-под неё выглянуло что-то настоящее.

— Он говорил, что ты упрямый. Что не умеешь слушать. Что всегда делаешь наоборот, даже когда это вредит тебе самому.

Феликс говорил это с таким видом, будто делился болезненной правдой, которую долго держал в себе. Мол, не хотел говорить, но ты сам вынудил. Классический приём — «я тебе это говорю только потому, что забочусь».

Двадцать девять процентов удовлетворения. Почти треть. Ему нравится это говорить. Нравится наконец-то выплёскивать то, что копилось годами, пока он улыбался и играл роль любящего младшего брата. Нравится бить по больному и при этом оставаться в образе того, кто просто говорит правду.