Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей - Страница 126

И краем глаза поймал ещё кое‑что.

У дальней стены, в тени навеса, стоял бритоголовый детина с плечами шириной в дверной проём. Руки скрещены на груди, челюсть выдвинута вперёд, а глаза… глаза смотрели на меня так, будто он уже прикидывал, где закопать тело.

Похоже, местный воздыхатель. Или как минимум тот, кто считает себя таковым и уже мысленно расставил на рыжую все права собственности.

Судя по тому, как она на меня смотрела, его мнение она не особо разделяла. А если и разделяла раньше, то сейчас явно начала пересматривать свои взгляды на будущую личную жизнь. В любом случае, это были исключительно его проблемы, и я не собирался принимать в них никакого участия.

Я кивнул ему через весь двор, коротко и насмешливо, давая понять, что вижу его, запомнил и при этом ни капельки не впечатлён. В ответ он сжал кулаки и попытался испепелить меня взглядом. Жуть какой грозный.

Ещё один друг в копилку. День только начался, а я уже становлюсь самым популярным человеком в Академии. Если так пойдёт и дальше, к вечеру меня будет ненавидеть половина студентов, а вторая половина – пытаться затащить в постель. И я пока не решил, какой вариант меня устраивает больше.

Навстречу мне шёл человек.

Хотя «шёл» – это громко сказано. Скорее, перемещался. Как‑то без усилий, без видимого движения ног, будто его несло невидимым потоком воздуха. Выглядел он так, словно его собрали из запасных частей, забыли покрасить и оставили сохнуть на солнце лет на тридцать.

Серый камзол, застёгнутый на все пуговицы, несмотря на жару. Серые волосы, прилизанные к черепу так плотно, что казалось, будто они нарисованы. Серое лицо с ввалившимися щеками и глазами, которые смотрели не на меня, а куда‑то сквозь, в точку за моим левым плечом.

Интересно, там что‑то есть, или он просто принципиально избегает зрительного контакта с живыми существами?

Он остановился передо мной и чуть склонил голову, обозначая формальное приветствие – минимально необходимое для соблюдения приличий и ни граммом больше.

– Господин Морн, – голос оказался под стать внешности: сухой, скрипучий, как дверные петли, которые не смазывали лет двадцать. – Позвольте представиться. Тимофей Сухарев, секретарь директора.

Сухарев. Ну конечно. С такой фамилией у него просто не было шансов вырасти весёлым и жизнерадостным человеком. Это как назвать ребёнка Гробовщиковым и удивляться, почему он не стал клоуном.

Даже когда он говорил, губы шевелились минимально, ровно настолько, чтобы производить звуки. Руки держал сложенными перед собой, и ни один мускул на лице не двигался. Вообще ни один. Я начал серьёзно подозревать, что если его уколоть булавкой, оттуда посыплется пыль.

Точно!

Он напоминал мне вампира из старых фильмов, которые я смотрел в прошлой жизни. Тот же мертвенный взгляд, та же неестественная неподвижность, то же ощущение, что перед тобой не совсем живой человек. Не хватало только чёрного плаща с красной подкладкой и фразы «я хочу выпить вашу кровь» с тяжёлым трансильванским акцентом.

«Тимофей Сухарев. Секретарь директора. Ранг D. Потолок – С, не достигнут. Эмоциональное состояние: скука (54 %), раздражение (31 %), любопытство (9 %), усталость (6 %).»

Скука… раздражение… усталость… Походу, этот человек по‑настоящему ненавидел свою работу

– Господин Бестужев желает вас видеть, – он произнёс это так, как зачитывают смертный приговор. – Немедленно.

Не «приглашает». Не «просит». Не «будет рад встрече». А именно «желает». Причем, немедленно.

– Мои люди…

– Останутся здесь, – секретарь не дал мне закончить, и в его голосе мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение. Наверное, перебивать посетителей было единственным развлечением в его унылой жизни. – Директор хочет видеть только вас. Ваш багаж разместят, лошадей накормят, людей проводят в гостевые комнаты. Всё будет сделано. А теперь идёмте.

Он развернулся и пошёл к главному входу, не оглядываясь и не проверяя, иду ли я следом.

Самоуверенный сухарь. Буквально.

Марек как раз шёл к нам от конюшни и успел застать конец представления. Остановился, посмотрел на удаляющуюся серую спину секретаря, потом на меня, потом снова на спину.

– Это нормально? – спросил он негромко.

– Это Академия, – ответил Сухарев, не поворачивая головы. Слух у него, видимо, тоже был неплохой. – Здесь всё нормально. Пока директор не решит иначе.

Марек поднял бровь и посмотрел на меня с выражением «ты это слышал?». Я пожал плечами. Слышал. И даже не удивился. После всего, что случилось за последние дни, меня сложно было удивить говорящим сухарём с манией величия.

– Всё в порядке, – сказал я Мареку. – Подождите здесь. Освойтесь, посмотрите, что к чему. Я скоро.

Капитан кивнул, но руку с меча не убрал. И взгляд, которым он проводил секретаря, не обещал ничего хорошего, если со мной что‑нибудь случится.

Хорошо иметь таких людей за спиной. Даже если они иногда бывают чересчур заботливыми.

Главный вход встретил меня прохладой, и после жары снаружи это было почти физическим наслаждением. Толстые каменные стены держали температуру, как погреб, и я почувствовал, как по спине прокатилась волна мурашек. Приятных мурашек, а не тех, что устроила мне Озёрова полчаса назад. Пальцы на ногах всё ещё слегка покалывало после её ледяного представления, и я мысленно порадовался, что все конечности остались при мне.

Коридоры Академии пахли так, будто кто‑то взял столетнюю библиотеку, смешал с алхимической лабораторией, добавил щепотку склепа для аромата и всё это мариновал лет двести без единого проветривания.

И знаете что? После столичных дворцов, где каждый угол провонял духами, интригами и фальшивыми улыбками, эта честная вековая затхлость воспринималась почти нормально. По крайней мере тут никто не притворялся, что всё прекрасно и замечательно.

Воняет? Нуда, действительно воняет. И все с этим как‑то живут.

Секретарь шагал впереди с такой идеально прямой спиной, будто ему в детстве вместо позвоночника вставили железный прут и забыли вынуть. Его шаги отдавались гулким эхом под высокими сводами, и это был единственный звук в коридоре, не считая моих собственных сапог и отдалённого бормотания откуда‑то из‑за закрытых дверей.

Интересно, он так и спит – вытянувшись по стойке смирно, с выражением хронического недовольства на лице? Или это профессиональная деформация, и где‑то в глубине души он мечтает сбросить этот серый камзол, напиться до зелёных чертей и сплясать на столе в какой‑нибудь портовой таверне?

Хотя нет. Глядя на его затылок, я понимал, что этот человек родился с папкой документов в руках и умрёт, составляя отчёт о собственной смерти. Причём, в трёх экземплярах.

На стенах висели портреты бывших директоров, и все они смотрели на меня с одинаковым выражением глубокого и искреннего презрения. Четырнадцать суровых рож в тяжёлых рамах, четырнадцать пар глаз, которые как бы говорили: «Мы тут страдали десятилетиями, а ты, щенок, думаешь просто так пройти по нашему коридору?»

Я мысленно отсалютовал им средним пальцем. Извините, мужики, но ваше коллективное неодобрение меня не особо впечатляет. Я видел взгляд Родиона Морна, когда он узнал о моём ранге, и вот там было настоящее презрение – профессиональное, выдержанное годами практики. А вы так, любители. Щенки, я бы сказал.

Три рамы оказались пустыми. Просто тёмные прямоугольники на камне, без табличек, без объяснений, без следов. Даже пыль на стене вокруг них легла иначе, будто портреты сняли недавно. Или не сняли, а содрали. Кого‑то не просто убрали из галереи – кого‑то вычеркнули из истории, будто этих людей никогда не существовало.

В месте, куда и так ссылают только тех, от кого хотят избавиться, это говорило о многом. Что нужно было натворить, чтобы даже здесь тебя решили забыть? Сжечь библиотеку? Переспать с женой императора? Подать на обед студентов вместо свинины? Все три варианта казались одинаково правдоподобными для этого заведения.