Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей - Страница 120

Проблема в том, что такие извинения ничего не стоят. Она это знает, я это знаю, даже безухий ходок в третьем ряду это знает. Люди извиняются не потому, что раскаялись, а потому что боятся. И страх этот написан у них на лицах крупными буквами.

Таких она презирает. Это я видел по её глазам, по тому, как она смотрела на пятящегося Петро – с брезгливостью, как на таракана, который пытается уползти под плинтус.

Вариант второй: стоять на своём. Сказать «да, назвал, и что?» Продемонстрировать, что мне плевать на её магию, её род и её чувства. Гордо вскинуть подбородок и ждать последствий.

Героический вариант. Красивый. Достойный баллады.

И абсолютно идиотский, потому что она реально может меня заморозить. Прямо здесь, прямо сейчас, и никто даже слова не скажет. Подумаешь, какой‑то заезжий аристократ нарвался на неприятности в первый же день. Бывает. Жизнь на границе сурова, не всем везёт.

Оставался вариант третий.

Я посмотрел на неё внимательнее. На эти фиолетовые глаза, в которых плескался гнев, но где‑то на дне, если приглядеться, пряталось что‑то ещё. На сжатые кулаки, на линию челюсти, напряжённую так сильно, что, наверное, зубы скрипели.

Она злилась. Но не только.

Ей было больно. Вот это «эльф» попало куда‑то глубоко, в старую рану, которая так и не зажила за все эти годы. Сколько раз она это слышала? Десятки? Сотни? Сколько раз какой‑нибудь придурок вроде меня портил ей день одним‑единственным словом?

Восемнадцать процентов любопытства, напомнил я себе. Она ждёт, что я поведу себя как все остальные. Извинюсь, или буду хорохориться, или попытаюсь сбежать. Это знакомый сценарий, и она точно знает, как на него реагировать.

А что, если не дать ей этот сценарий? Что, если сделать что‑то настолько неожиданное, что она просто не будет знать, как ответить?

Наглость, подсказал внутренний голос. Чистая, беспримесная наглость. Это либо сработает, либо ты умрёшь. Но умрёшь, по крайней мере, интересно.

Ну что ж. Живём один раз. Ну, ладно, технически я живу уже второй, но кто считает?

Я шагнул вперёд.

Не знаю, что именно меня толкнуло. Может, остатки адреналина после драки. Может, какой‑то сбой в инстинкте самосохранения, который должен был заставить меня пятиться, а не переть на разъярённую криомантку. А может, просто дурость, помноженная на упрямство и приправленная жарой, от которой мозги плавятся.

В любом случае, нога уже переместилась вперёд, подошва хрустнула по замёрзшей земле, и отступать стало как‑то глупо.

Серафима дёрнулась. Едва заметно, на долю секунды, но я поймал это движение. Она ожидала чего угодно – извинений, оправданий, попытки сбежать, может быть даже атаки. Но не этого. Не того, что кто‑то просто пойдёт к ней, когда вокруг всё замерзает.

Холод усилился. Не постепенно, а рывком, будто кто‑то повернул невидимый рычаг. Воздух, который секунду назад был просто прохладным, теперь обжигал лёгкие при каждом вдохе. Я почувствовал, как влага на губах начинает схватываться тонкой корочкой, и машинально облизнулся, что было ошибкой – стало только хуже.

Отличный план, Артём. Подойти к женщине, которая может превратить тебя в ледяную статую. Что дальше? Засунуть голову в пасть мантикоре? Станцевать на минном поле?

– Стой, где стоишь, – её голос резанул воздух. – Ещё шаг, и я…

– Заморозишь меня? – я сделал второй шаг, и холод тут же напомнил, кто тут главный. Забрался под рубашку, прошёлся ледяными пальцами по рёбрам, сжал грудную клетку так, что дыхание на секунду перехватило. – Можешь попробовать. Но сначала выслушай.

– Мне не интересно слушать твои оправдания.

– Это хорошо, – третий шаг, и я почувствовал, как немеют пальцы на ногах, – потому что оправдываться я не собираюсь.

Два с половиной метра между нами. Иней на земле уже не полз, а рос, поднимаясь острыми кристаллами, похожими на миниатюрные копья. Один из зевак, стоявший слишком близко, отпрыгнул с руганью, когда белые иглы кольнули его сквозь дырку в сапоге.

Серафима вскинула руку, и воздух между нами сгустился, пошёл рябью. Я видел, как в этой ряби что‑то формируется, что‑то острое и холодное, готовое сорваться с её пальцев и вонзиться мне в грудь. Не лёд даже, а сама зима, сконцентрированная в одной точке.

– Последнее предупреждение, – сказала она. – Я не шучу.

– Я тоже.

Четвёртый шаг.

Ноги уже не слушались как надо. Колени сгибались с трудом, будто суставы начали схватываться, и каждое движение требовало отдельного усилия. Холод добрался до бёдер, поднимался выше, и где‑то в районе живота начало неприятно тянуть, как бывает, когда слишком долго сидишь в ледяной воде.

Мысленно я уже прощался с репродуктивной функцией. Жаль, конечно. Мы так мало времени провели вместе в этом новом теле. Я даже толком не успел ей воспользоваться.

Два метра.

Её глаза расширились. Всего на мгновение, но я это заметил. Там, в фиолетовой глубине, что‑то изменилось. Злость никуда не делась, но к ней примешалось другое. Растерянность, может быть. Или любопытство. Люди не идут навстречу опасности, это противоречит всему, чему нас учит эволюция. А я шёл, и она не понимала почему.

Если честно, я тоже не до конца понимал. Но останавливаться было уже поздно. Назад пути нет, только вперёд, прямо в объятия гипотермии и возможной смерти от обморожения.

Кто‑то за спиной охнул. Кажется, Соловей. Или кто‑то из толпы. Я не оборачивался, чтобы проверить.

Пятый шаг.

Полтора метра, и холод уже кусал по‑настоящему. Не щипал, не покалывал, а именно кусал, впивался в кожу мелкими острыми зубами и не отпускал. Пальцы на руках онемели полностью, и я не был уверен, что смогу сжать кулак, если понадобится. Лицо горело, как после долгой прогулки в мороз, и я чувствовал, как стягивается кожа на скулах.

Зубы начали стучать. Я стиснул челюсти так, что заныли дёсны, но мелкая дрожь всё равно пробивалась, заставляя подбородок подрагивать.

Не сейчас. Только не сейчас. Ты не можешь выглядеть жалким, когда пытаешься произвести впечатление.

Хотя какое, к чёрту, впечатление. Я пытаюсь не умереть. Впечатление – это побочный эффект.

– Ладно, – сказал я, и голос вышел хриплым, с паром изо рта, который тут же превращался в мелкие льдинки. – Давай начистоту.

– Начистоту? – она фыркнула, и от этого звука в воздухе закружились снежинки. Настоящие снежинки, среди лета, посреди пыльной площади, где ещё пять минут назад люди изнывали от жары. – Ты оскорбил меня при всём гарнизоне. И теперь хочешь поговорить начистоту?

– Именно.

Шестой шаг.

Метр между нами. Я чувствовал холод, который исходил от неё волнами, чувствовал запах, свежий и чистый, как первый снег поутру или как воздух в горах, куда ещё не добралась цивилизация с её вонью и копотью. Чувствовал, как бьётся жилка у неё на виске, быстро и часто, выдавая волнение, которое она пыталась скрыть за маской ледяной ярости.

Красивая. Даже сейчас, когда она готова меня убить. Особенно сейчас.

Хотя это, наверное, гипоксия от холода. Мозг начинает выдавать странные мысли, когда ему не хватает кислорода.

– Да, я сказал это слово, – мой голос звучал странно в сгустившемся воздухе, будто приглушённый невидимой ватой. – Громко. При всех. И знаешь что?

Она молчала и ждала. Рука всё ещё была поднята, пальцы чуть согнуты, готовые щёлкнуть и обрушить на меня всё, что она копила эти несколько минут. Но не обрушивала.

Я проверил её эмоции снова. Гнев просел до сорока процентов. Любопытство выросло до двадцати пяти и продолжало расти. Неуверенность – одиннадцать, тоже ползёт вверх.

Работает. Медленно, но работает.

Седьмой шаг.

Полметра. Я мог бы протянуть руку и коснуться её, если бы рука ещё слушалась. Холод на таком расстоянии был почти невыносимым, он давил со всех сторон, сжимал грудную клетку, заставлял сердце биться тяжело и неровно. Ресницы начали слипаться от изморози, и мир вокруг подёрнулся белёсой дымкой.

Но я всё ещё стоял. И всё ещё смотрел ей в глаза.