Мой (не) идеальный предатель - Алексаева Оксана - Страница 4

И вот я здесь, с чемоданом и этим золотистым светом вокруг. Всё идеально. Почти.

Ева тянет меня за рукав.

– Мам, а можно я сама посмотрю, что тут есть? Я далеко не пойду! – глаза блестят, как у котёнка.

– Только в пределах холла, слышишь? – улыбаюсь. – И никуда без меня.

Ева кивает так серьёзно, что я сдаюсь. Потом поворачиваюсь к стойке, достаю паспорт, документы, оформляю заселение. Девушка со значком администратора любезно улыбается, спрашивает номер брони. И всё идёт спокойно до того момента, пока где‑то сбоку не раздаётся визгливый голос:

– Эй! А ну брысь отсюда, попрошайка! Как тебя вообще сюда впустили?!

Я замираю. Сердце мгновенно начинает стучать быстрее. Поворачиваюсь и вижу, как возле автомата с игрушками стоит моя Ева. Крохотная, растерянная. А напротив неё блондинка с нарощенными ресницами и перекачанными губами, одетая с иголочки. В руке маленькая брендовая сумочка с логотипом.

Материнский инстинкт включается сиюминутно.

– Что происходит?! – подхожу, нет, буквально подлетаю к девице, стараясь не сорваться на крик.

– Эта малявка, – блондинка делает ударение на каждом слове. – Клянчит у меня деньги! Просит дать монетку! Может вы объясните ребёнку, что попрошайничать – это позор? Приличное место, а такие люди…

Стерва скользит по мне оценивающим взглядом.

Я в лёгком сарафане, волосы слегка растрёпаны после дороги, вид уставший, но ухоженный. И всё равно чувствую, как внутри рождается неприятное ощущение, будто меня меряют взглядом, ищут изъян.

– Ева? – я поворачиваюсь к дочке, потому что в первую очередь я хочу услышать её версию событий. – Что произошло?

– Мам, – Ева всхлипывает. – Я просто хотела попросить монетку для попрыгунчика. Я думала, что чужая тётя даст, а мы потом ей вернём…

Я прикрываю глаза на секунду. Господи, ну конечно. Автомат, монетки… Просто детская логика.

– Боже, Ева, – протяжно вздыхаю, стараясь не рассмеяться и не расплакаться одновременно. – Надо было просто подождать, пока я подойду.

Блондинка закатывает глаза.

– Воспитание – это не про вас, видимо, да? – произносит она сквозь холодную усмешку. – Ребёнок клянчит деньги у незнакомцев, мать оправдывает. И всё это в пятизвёздочном отеле. Замечательно.

Я уже хочу отрезать ей что‑нибудь резкое, как вдруг за её спиной появляется знакомый силуэт. Голос, который я бы узнала из тысячи, даже если бы не слышала его целую вечность.

– Крис, идём, – спокойно произносит он.

Мир вокруг будто замирает. Я поднимаю глаза… И вижу Артёма. Всё внутри холодеет. Воздуха будто не хватает. Он стоит всего в нескольких шагах, в белой рубашке с расстегнутыми пуговицами сверху, кожа загорелая, волосы чуть длиннее, чем раньше, и взгляд… Тот самый, от которого когда‑то всё начиналось и всё рухнуло. Только теперь в этом взгляде нет узнавания…

Пока нет. Он просто идёт к той женщине, к этой самой Крис, и я понимаю: черт возьми, да это же она. Вот почему эта дрянь изначально показалась мне смутно знакомой.

Та самая блондинка на вокзале, в норковой шубе, улыбающаяся ему, когда я как дура стояла с фонтаном из воздушных шаров. Картина, застывшая где‑то в памяти, вдруг оживает до мельчайших деталей.

Артём замечает меня. Резко останавливается в нескольких шагах. Его взгляд падает сначала на меня, потом на… Еву. Затем снова на меня. И опять на Еву.

– Мам… – тянет меня за руку дочь. – Мама, это же он! – глаза малышки широко распахнуты от восторга. – Мама, это же мой папа! Я узнала его! Это он был на той фотографии, которую ты мне показывала! Правда, мама? Этот дядя мой папа?

Глава 6

Инна

Я будто проваливаюсь внутрь себя. Всё вокруг расплывается, звуки приглушаются, в ушах стоит гул. Ритм такой рваный, будто бы где‑то внутри меня барабан, отбивающий панику.

Ева помнит.

Ту самую фотографию, где мы с Артёмом стоим рядом. Молодые, счастливые и беззаботные. Лето, мороженое, луч солнца в волосах…

Когда дочка случайно нашла ту старую фотографию и спросила, кто этот мужчина рядом со мной, я тогда растерялась.

– Мама, так вот он, мой папа? Я не смогла соврать.

– Да, солнышко. Он просто… Живёт далеко, очень далеко, и пока не может приехать.

Банальная отговорка. Глупая. Но мне казалось правильной. Я не хотела лгать, просто не знала, как иначе объяснить, почему рядом нет человека, который должен быть самым главным в её жизни.

И вот теперь…

Родной отец Евы стоит в трёх шагах от нас.

Мир будто замирает. Секунда, и она превращается в вечность. Я чувствую, как Ева сильнее сжимает мою ладонь. Её маленькие пальчики дрожат, а мой живот сводит от комка паники, боли, тоски и воспоминаний.

Артём.

Он смотрит прямо на меня, совершенно растерянный. Я ловлю его взгляд и будто падаю в него. В его зрачках мелькает вспышка узнавания.

Вижу, как движение его руки, сжимавшей плечо блондинки, становится замедленным, почти неловким. Пальцы разжимаются. Он опускает руку, и в лице что‑то ломается.

Бывший снова сверлит меня взглядом, потом Еву. Я почти физически чувствую, как его взгляд цепляется за черты лица малышки.

Понимает.

Смотрит обратно на меня. В этом взгляде всё. И недоумение, и боль, и страх, и растерянность. И безмолвный вопрос:

«Серьезно? Это правда… моя дочь?»

Мой грудь сдавливает так, будто кто‑то сжимает сердце рукой. Воздуха не хватает.

Ева, не понимая, что происходит, прижимается ближе. И тут прорезается голос блондинки.

– Боже, да ваша дочь совсем не в себе! Что она несёт?! – тон визгливый, режет слух, как ножом по стеклу.

Моргаю, возвращаясь в реальность. Звук этого голоса выдёргивает из ступора.

Её лицо – идеально накрашенное, с выведенными стрелками, губы алые, холодная ухмылка. Стерва слегка наклоняет подбородок, сжимая в пальцах сумку, смотрит на меня сверху вниз. Как будто я всего лишь пыль. Как будто она – законная хозяйка этого мужчины, а я лишь случайность из прошлого.

Что‑то щёлкает во мне. Я хочу ее стереть в порошок. Но держусь. – Ещё хоть одно слово про мою дочь, – произношу тихо, но так,

что каждый звук был отчетливо слышен.

Делаю шаг вперёд. Её ухмылка медленно спадает с лица. Поднимаю руку и указываю пальцем дряни прямо в лицо.

– Ещё одно, только попробуй, – продолжаю, чувствуя, как голос становится низким, почти металлическим. – И я выцарапаю тебе твои глаза. А потом займусь волосами. Обещаю. Один рывок, и твой шикарный блонд окажется в моих руках.

Стерва мгновенно бледнеет. Улыбка застывает, будто нарисованная.

Чувствую, как из‑под кожи будто бы вырывается кто‑то другой. Не та Инна, что всегда старалась быть сдержанной и спокойной. Нет. Это та, которая терпела. Молчала. Сжимала зубы, когда уходила из собственного дома с разбитым сердцем и преданной душой, потому что муж променял её на глупую интрижку…

А теперь – вот она. Стоит, ухмыляется, трогает плечо Артёма, как будто метит его. Демонстративно. А бывший… Смотрит. И молчит. Не спорит, не защищает свою пассию, и на этом спасибо.

– Ненормальная, – выдыхает Крис, а в голосе дрожание. Да. Боится. Чувствуется.

Глаза бегают, пальцы хватаются за ремешок сумочки. Выпрямляюсь, провожу рукой по волосам, собирая себя обратно.

Ощущаю дрожь в пальцах и стараюсь не выдать, как руки трясутся.

– Ева, пойдём, – говорю мягко, будто ничего не произошло, будто сердце не клокочет болью, а дыхание не сбивается. – Пойдём, найдём наш номер, ладно?

– Но мама… – тихо тянет малышка, оборачиваясь через плечо. Её глаза ещё полны детского восторга, смешанного с непониманием. Она ищет подтверждения тому, что увидела. И мне больно от этого взгляда, слишком честного, слишком прямого.

Я чуть сильнее сжимаю её ладошку, стараясь не дрожать.

– Почему мы уходим? А как же па… – начинает она, но я обрываю, слишком резко, почти криком:

– Ева, ты обозналась! Ясно?!

Мой голос звенит, будто лопнула струна. Девочка вздрагивает. Её губы начинают дрожать, глаза расширяются, а на ресницах появляется первая блестящая слеза. Она кивает, даже не пытаясь перечить. Сердце болезненно сжимается. Я чувствую, как сама разбиваю что‑то хрупкое, нежное, как своими словами отнимаю у дочки ту маленькую надежду, что только‑только родилась. Но по‑другому нельзя. Я должна защищать нас обеих.