700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ) - Хренов Алексей - Страница 43

Одинокий разведчик манил его, как добыча манит любого истребителя. Лёха тянулся за ним с той самой секунды, как пересёк границу южнее Люксембурга, — но всё ещё не мог подойти достаточно близко, чтобы разобрать тип. Перед ним была всего лишь большая точка с крылышками, упрямая и наглая, и всё время ускользающая. Немец явно знал о преследовании. Стоило Лёхе прибавить газ и попытаться сократить дистанцию, как тот сразу же лез выше. Чем выше они поднимались, тем сильнее «Девуатин» начинал плавать и пытаться завалиться на крыло, а холод становился таким, будто в тело медленно, но настойчиво вгоняли одну и ту же острую боль.

Со стороны могло показаться, что Лёха проигрывает, но он упорно держался, понимая — немец тоже не выигрывает. Болтаться наверху, у самого потолка неба, было бессмысленно. Разведчик теоретически мог вести фоторазведку, но гораздо ниже, на пяти километрах, впереди над Францией тянулось сплошное облачное поле до самого горизонта. Сверху оно выглядело пустыней, и искать там разведчику было нечего. Оставалась линия Мажино — и одинокий «Девуатин» над ней. Чтобы выполнить задачу, немцу так или иначе пришлось бы спуститься под облака.

С другой стороны, у противника, скорее всего, было больше топлива. И был штурман — а значит, он точно знал, где находится.

Лёха решил рискнуть. Он сделал демонстративный уход: накренил свой самолет крыло и почти вертикально стал проваливаться вниз, так что слабый солнечный свет на мгновение выхватил силуэт «Девуатина». Падать было недалеко, самолет затрясло в белой мути, управление грубело по мере того, как он резал облака и вдруг увидел под собой Францию. Через тридцать секунд он нашёл ориентир. Через три минуты снова вышел в исходный район — над Саарбрюккеном.

Под нижней кромкой облаков Лёха крался, как браконьер, бродя по разрывам и лоскутам серой ваты. Испано-Сюиза закашляла и он переключил топливный бак даже не глядя.

Прошло пара минут минут и ничего не менялось. Та же разорванная облачность здесь, тот же ландшафт внизу и сплошная пустота между. Шея ныла от постоянного верчения головой. Немец, казалось, перехитрил его и ушёл другим путём. Глаза начали слезиться от бесконечного всматривания в даль, появлялись точки и пятнышки. Он моргнул. Пятна исчезли — кроме одного, далеко слева. Оно росло, превращаясь в крошечную чёрно-серую точку, будто кто-то ткнул в небо чернильным пером.

Лёха плавно заложил вираж, стараясь прижимать машину к нижнему краю облаков, и нашёл самолёт врага метров на пятьсот ниже — Дорнье-17, спешащий домой и оставляющий за собой две тонкие чёрные дымовые полосы.

Геометрия была против него, и Лёха это понимал. Стоило немецкому пилоту заметить «Девуатин» и сообразить, что это не случайный встречный самолет, а самый настоящий охотник по его душу, как «Дорнье» немедленно полез вверх, к облакам, будто там продавали бессмертие по сниженной цене. Лёха видел, как немец щедро меняет скорость на высоту, и прикинул на глаз, что тому может не хватить каких-нибудь ста — двухсот метров и буквально заклинал свой истребитель дать ещё чуть-чуть скорости.

На практике его «Девуатин» повёл себя даже лучше, чем обещали официальные бумаги и оптимисты с заводских стендов. Когда до облаков у «Дорнье» оставалось меньше сотни метров, Лёха мягко, без виражей, вышел ему в хвост, потянул ручку на себя, задрал нос истребителя и отчётливо увидел, как немецкое крыло заполняет коллиматорный прицел, словно тот специально приспособился для мгновенного портрета страждущих смыться.

Лёха подождал пока мотор его лезущего вверх самолета станет задыхаться, выгадывая метры расстояния, и нажал гашетку, считая про себя: раз, два, три. Сходящиеся струи огня врезались в бомбардировщик. Пушка рявкнула зло и рассерженно, пулемёты зашлись огненными струями, стараясь внести в немецкий самолет повреждения, несовместимые с жизнью.

Немецкие стрелки к этому времени уже давно и нервно пытались достать его длинными очередями, но Лёха старательно держался в мёртвых зонах, смещаясь так, чтобы их огонь каждый раз уходил в пустоту. Стреляли они упорно и зло, но больше по привычке и на нервах, чем с расчётом.

Отдача мягко, почти вежливо толкнула «Девуатин» назад. «Дорнье» дёрнулся, будто споткнулся на ровном месте, и на секунду исчез из поля зрения. Лёха свалил самолёт на крыло, возвращая потерянную скорость, и нашёл его почти сразу. Немец пытался уйти в пике — как человек, который решил, что лучше уж сразу прыгнуть вниз, чем дальше сомневаться на краю обрыва…

Догнать его оказалось делом нетрудным. Лёха поднырнул под спутный след, чтобы не угодить в болтанку, и дал короткую очередь. Она прошла мимо кабины пилота, но эффект имела замечательный. Немец завалил самолёт в панический, скользящий вираж. Этого оказалось достаточно. Пока «Дорнье» вяло, без всякого энтузиазма входил в вираж, Лёха спокойно поймал его в прицел и на этот раз зажал гашетку пушки.

Снаряды легли кучно и убедительно. Один из моторов вспыхнул, выплюнув в небо густой, жирный дым и длинный язык пламени — такой, каким обычно ставят точку в разговорах.

С этого момента немецкий пилот перестал быть пилотом и стал пассажиром несущегося в пропасть экспесса. А совсем скоро — пассажиром без будущего. Лёха ушёл в широкий вираж, развернулся и прошил кабину пулемётной очередью. Осколки стекла вытянулись за машиной блестящей цепочкой и тут же растворились в дыму.

Он снова набрал высоту и заметил вокруг себя разрывы зениток — теперь уже над немецкими позициями. Лёха петлял, сбивая прицел расчётам, и краем глаза наблюдал, как «Дорнье» врезается в склон холма, словно пьяный, который был уверен, что до стены ещё далеко, а она внезапно оказалась прямо перед носом.

— Боюсь, критерии здесь совершенно конкретны, — сказал ему позже на земле адъютант эскадрильи, капитан Жерар Порталис с тем сочувственным видом, каким обычно гаишники сообщают об отъеме прав. — Раз немец грохнулся над своими позициями, я не могу записать тебе победу без подтверждения. Прости.

Лёха улыбнулся и кивнул. Ему было абсолютно всё равно, сколько самолетов числится на его счету.

12 мая 1940 года. Военный госпиталь в Реймсе, провинция Шампань, Франция.

Кокс заявился в госпиталь на следующий день, ровно в тот момент, когда врач разрешил Роже вставать, и, надо признать, врач очень быстро засомневался в своём решении. Роже сидел на кровати, как человек, которого уже вернули к жизни, но ещё не удосужились разъяснить, как именно он теперь будет жить. Один глаз украшал фингал внушительных размеров, губа была разбита, а на лбу темнели шишки такого цвета, будто их долго и тщательно выдерживали до состояния перезрелых слив.

Вид у него был одновременно встревоженный, героический и смертельно уставший. Он поел с аппетитом, как будто организм решил отыграться за всё сразу, но время от времени на него накатывало странное беспокойство — без причины и без направления, и он начинал раскачиваться взад-вперёд. В карточке это аккуратно назвали заторможенной реакцией на шок, чтобы не писать ничего более обидного для национального героя.

Кокс оказался первым посетителем. Да, в общем-то, и пока единственным. Пройдя по знакомому коридору, он перецеловал всю дежурную смену женского медперсонала, некоторых — аж по два раза, а особенно приближённых к тушке попаданца ласково ущипнул за выдающиеся места и наконец заглянул в палату.

— Привет вредителям колхозной собственности! — радостно воскликнул Лёха, входя в палату. Затем он окинул ведомого пристальным взглядом. — Господи, «Сосиска»! Ты ли это⁈ Ты выглядишь так, будто тебя долго и со вкусом приводили в негодность. Хотя… в целом гораздо лучше, чем обычно перед взлётом.

Роже моргнул и улыбнулся здоровым правым глазом.

— Правда, Кокс? Правда так ужасно?

Это было самое ласковое, что Кокс говорил ему за последние дни, и Роже это оценил. Его даже слегка тронуло.

— Чем всё кончилось? — спросил он.

— Да без аплодисментов, как всегда, ничем особенным, — пожал плечами Кокс и устроился, развалившись на соседней, пока пустой кровати, закинув ноги на спинку. — Тот «мессер», перед которым ты изображал наживку и яростно размахивал хвостом, оказывается, грохнулся прямо на позиции наших танкистов. И они, надо признать, со всей душой знатно настучали ему в бубен. Говорят, фонари у него — загляденье, гораздо круче и ярче твоих.