700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ) - Хренов Алексей - Страница 4

Уголок рта капитана дрогнул, как у человека, который умеет улыбаться только на прибыль.

— А мы с тобой, мой друг, с новыми бумагами, полным трюмом трепанга и лёгкой душой, за четыре дня торжественно дошлёпаем до Дарвина и сбросим трепанг втрое дороже. Глядишь — фунтов двести нарисуется. А может, и больше. Больше, чем от честной работы — это точно.

Старпом расхохотался так громко, что невольно хотелось понять, сколько рома надо для человеческого счастья.

Капитан же, допив остатки, произнёс тише, но так сладко, будто закусывал собственными успехами:

— Вот так! Амиго!

В тени шлюпки у иллюминатора стоял человек, судьба которого и разыгрывала в этот момент без особого уважения к правилам.

Он слушал. Внимательно. Каждое слово.

И внутри него поднималась не пылкая, не мальчишеская злость, а та самая скупая холодная решимость, которая приходит не с яростью, а с тишиной — когда внутри всё уже решено и нечего больше обсуждать.

— Ясно, суки… — сказано было тихо, почти вежливо. — Ладно. Мы ещё посмотрим, чьи в лесу шишки. А в море — морские огурцы.

Октябрь 1938 года. Крыло ходового мостика парохода «Блю Баттерфляй», недалеко от порта Дарвин.

Капитан мучился с похмелья так искренне, что даже море чувствовало себя виноватым за вчерашнее возлияние и старалось меньше качать пароход. Он стоял на крыле мостика, жадно дыша прохладным утренним воздухом и мрачно разглядывая далёкие леса островка, прикрывающего путь в океан

— Что, пришёл извиняться за свои косяки! — рявкнул он на старпома, даже не обернувшись. — Спишу из твоей доли все расходы на эту грязную голландскую дыру!

Старпом, понимая, что лучше не спорить с человеком, у которого внутри живёт маленький, но боевитый дракон, услужливо протянул кружку с рассолом. Рассол был крепкий, солёный, с лёгким привкусом железа и машинного отделения. Старпом лечил на корабле им всё, от мигрени до запоров и поносов одновременно.

Кэп жадно заглотил, зажмурился от счастья, громко, самозабвенно рыгнул — и только потом чуть менее свирепо посмотрел на старпома.

— Ну? — промычал он. — Много исчезло?

— Да не очень, — старпом поднял глаза, как украинский чиновник на исповеди. — Паспорт этого Кокса и… ну, гульденов восемьдесят, может девяносто. В кассу он не сумел влезть.

Капитан фыркнул.

— Ладно! Возместишь. На премии с трепанга! Ох и нажрались мы с этой голландской селёдкой… Кто знал, что эта рыбья падаль сильнее рома…

Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и наконец спросил то, что его действительно тревожило:

— Документы смотрел? А то у меня к этому моменту в глазах карусель неслась — лошадки, ослики, павлины… по третьему разу. Голландец всё подписал, что нужно?

Старпом кивнул.

— Да. И документы на трепанг, и расторжение контракта с Коксом.

Signed off in Fak-fak by agreement.

Мы чистые. Абсолютно.

Кэп довольно хмыкнул и снова уставился на мерцающие только ему огни в далеких лесах, которые теперь уже не казались такими злыми.

— Ну и славно, — буркнул он. — А русский… пусть теперь сам выкручивается. Тоже мне, мистер Кокс… дай бог, сожрёт его там какая-нибудь местная красавица. Ха-ха-ха! Нашёл где сойти на берег. Они там ещё жарят и жрут друг дружку за милую душу до сих пор!

Он снова громко рыгнул и, кажется, почувствовал себя почти человеком. Видимые только ему огоньки Фак-фака подмигнули ему в ответ.

Конец октября 1938 года. Порт Фак-Фак, Голландская Ост-Индия, западное побережье Новой Гвинеи.

Корабль встал на рейде ближе к вечеру, когда солнце уже потеряло терпение и лениво потянулось к закату. В тот же миг всех, кто мог хоть что-то держать в руках, погнали на погрузку. Китайские джонки прилипли к борту, как мухи к манго, и сразу начали шуметь, ругаться, толкаться и таскать мешки трепанга — будто им платили за каждое сказанное слово.

Старпом застрял на крыле мостика и, судя по дальности его крика, собирался закалить себе горло в честь морской службы. Капитан же, напротив, величественно и даже почти торжественно плюхнулся в шлюпку, надев фуражку со здоровенным крабом и важно положив на колени кожаный портфель, отбыл на берег — в поисках цивилизации, рома и человека, который подпишет все его документы.

С другого борта повар принимал припасы, ругался с поставщиками в джонках, морщился, нюхал, кивал и снова ругался — работал по призванию.

И вот в этой тропической симфонии хаоса Лёха скользнул по трапу и исчез у каюты старпома. Он действовал быстро и деловито — как человек, который уже выбирался из куда более неприятных мест. Дверь в каюту остановила его только на мгновение. Металлический ящик под койкой обнаружился сразу. Железка, заранее заточенная под все случаи жизни, чиркнула по замку, крышка хрюкнула и сдалась.

Внутри лежали бумаги — такие скучные и пыльные. Лёха выудил паспорт, seaman’s book Алекса Кокса и ещё несколько листков со счетами, расписками и пометками, которые могли заинтересовать только того, кто мечтает умереть от тоски. Этого Лёха не планировал. Несколько странных купюр и куча мелочи порадовали его значительно больше. Всё остальное он сложил обратно, хлопнул крышку — и исчез так же тихо, как появился.

Когда сумерки закрыли небо, Лёха скользнул в пустую джонку, сунул папуасу монетку и ткнул пальцем в берег. Папуасу этого оказалось мало. Он долго, путано и с большим артистизмом объяснял, что в сам порт ему никак нельзя, что там стражи, великие неприятности и маленькие штрафы, но вот до волнолома он, конечно, довезёт. Там «белый господин» прекрасно дойдёт до центра так легко, как будто родился в Фак-Факе и всю жизнь только этим и занимался.

Но Лёха до центра не дошёл. Центр Фак-Фака оказался ни хрена не близко.

Его привлекла хижина у копровой сушилки — тёмная, тихая и пахнущая дымом, кокосом и ночной свободой. Он взобрался на второй этаж, развалился на тёплой копре, и сон утащил его так стремительно, будто подписал договор без возможности возврата.

Разбудил его грохот — такой, от которого даже слону было бы не стыдно опорожниться. Лёха осторожно высунулся наружу. Его пароход «Блю Баттерфляй» уже снялся с якоря и тянулся к морю, как мартовский кот к тёплой крыше. На берегу, прямо под ним, толпа азиатов оживлённо перерабатывала копру в чудовищной машине, которая пыхтела, тряслась и дымила и вполне могла бы получить премию «Самый страшный механизм Тихого океана».

Когда Лёха всё-таки дошёл до центра деревни, он внезапно ощутил себя большим белым Буана — не по названию, а по отношению местных к его кошельку. В единственном кабаке порта он поел так хорошо, что организм наконец понял, зачем вообще люди изобрели еду.

А затем он спросил о главном.

Его вопрос — «Как добраться до Дарвина?» — привёл низкого толстенького азиата в состояние восторга, которое можно встретить лишь у детей.

— Уже никак! — радостно сообщил он. — Вон твой Дарвин! Только что ушёл в море!

Он ткнул пальцем туда, где на горизонте таяла дымка цели, которую Лёха по собственной воле только что опоздал преследовать.

— А следующий? — спросил Лёха.

Азиат задумался так тяжело, что даже табуретка под ним грустно вздохнула.

— Теперь месяца два ждать… или три… Нет, — он снова задумался, — наверное, три. Или даже четыре.

— А как же добраться? — спросил Лёха уже осторожно, опасаясь услышать что-то вроде «приплывут драконы».

Но вместо драконов азиат вдруг расплылся в широкой улыбке:

— Мы уже совсем большой порт! Центр! От нас ходят шхуны! Часто! Раз в две недели. До… ну… туда, — он указал куда-то за холмы. — А оттуда — прямо в Дарвин. Месяц — и вы там! Очень, очень быстро!

Середина ноября 1938 года. Порт Дарвин, Северная территория Австралии.

Получив у мордастого охранника свой паспорт, кучку денег и худой мешок — всё это под бодрое Велкам ту Аустралия! — Лёха шагнул в австралийский порт Дарвина из их «вшегонялки» — местного карантинного лагеря — и с хрустом почесался под утренним солнцем, которое сияло так, будто лично подписывало его пропуск в новую жизнь.