700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ) - Хренов Алексей - Страница 39

— Кто стрелял первым? — поинтересовался фюрер.

— Один выстрел с французской стороны. Не иначе работал снайпер.

— Один выстрел? — голос Гитлера стал выше и резче. — И что? Насмерть?

Докладывавший сглотнул.

— Намеренное попадание в нашего генерала. Они явно могли просто его застрелить, но нет. Намеренно попали ниже пояса. Господин генерал теперь в больнице, но на женщин ему реагировать теперь совсем нечем.

Тишина в комнате стала неловкой. Даже карты, казалось, отвернулись.

— Ниже пояса… — медленно произнёс Гитлер. — То есть это был снайпер.

— Несомненно, мой фюрер. Наш генерал осматривал передний край обороны, вышел на берег Рейна. Его могли убить, но не стали. Лягушатники выбрали другое. Они намеренно отстрелили ему яйца… Очень точно и в высшей степени оскорбительно. И для генерала, и для Германии.

Гитлер резко махнул рукой.

— Неважно. Это детали. Важно, конечно, для генерала и не важно для Германии.

Он нервно прошёлся вдоль стола. Потом обернулся.

— Потери?

— Четверо убитых. Восемнадцать раненых. Мирных немецких воинов, законно охраняющих границу.

— Мирных, — кивнул Гитлер. — Вот именно. Это не мы начали, на нас напали!

Он остановился у карты, ткнул пальцем в Арденны.

— Они провоцируют нас. Думают, что мы будем ждать дальше. Что мы снова отменим. Перенесём. Сошлёмся на погоду.

Он выпрямился.

— Хватит.

Генералы затаили дыхание.

— Это уже не инцидент. Это провокация. Сознательная. С прицелом. С оскорблением. С яйцами генерала, если уж на то пошло.

Кто-то нервно кашлянул. Гитлер резко обернулся и пронзительно уставился на присутствующих, вгоняя их в ступор:

— Немедленно ввести в действие план «Гельб»!

Он сделал паузу и добавил тише, почти с облегчением:

— Пусть знают. Они хотели войны — они её получили.

Когда совещание закончилось, в коридоре один штабной офицер сказал другому, очень тихо:

— Странная война закончилась.

— Да, — ответили ему. — Началась она из-за вшивых поляков и закончилась, как всегда, по какой-то идиотской глупости.

Как бы удивились собравшиеся, узнав про лозунг одного виновного в этом попаданца:

— Слабоумие и отвага!

И большая европейская бойня, как ни неловко это признавать, началась с попадания по самой уязвимой части германского командования.

Слабоумие и отвага, как выяснилось, иногда отлично работают и на стратегическом уровне.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

— Привет, Кокс!

Поль, командир третьего звена эскадрильи «Ла Файет», отловил Лёху в самый подходящий момент — тот как раз занимался делом первостепенной важности, а именно кадрил новенькую официантку. Девушка мастерски ускользала, но при этом не переставала строить ему глазки. Поль окинул её внимательным взглядом, отчего та слегка покраснела, и с безупречным шармом произнёс:

— Мадемуазель, я вынужден похитить у вас этого бессовестного австралийца. Если не он, то защищать несчастную Францию будет просто некому. Но я рассчитываю на вас — не бросьте Францию на растерзание! Как закончите смену, приходите к нашему домику. Обещаю, ближайшей ночью этот франт будет совершенно свободен и полностью в вашем распоряжении.

Официантка улыбнулась так, что у Лёхи на секунду пропал дар речи.

— Кокс, — продолжил Поль, уводя его в сторону, — хватит раздевать задницу новенькой. Ей сейчас никак: видишь вон, их старшая мегера какие пламенные взгляды кидает на неё. Спокойно тра***ешь её после смены.

— Думаешь, придёт?

— Кокс! — Поль буквально взвыл, закатывая глаза. — Скажи, у тебя хоть раз было иначе?

— В целом — никогда… но…

— Никаких «но», она же тебе ясно сказала, что любит смотреть на звёзды, значит, придёт. Давай к делу. Что скажешь про «пятьсот двадцатые»? Девуатины. Есть смысл рвать задницу и переходить с наших «Кертиссов»?

— Тебя гложут какие-то сомнения? Тебе надо срочно пообщаться с офицером писхич… тьфу, психического здоровья! Наверное ты слишком долго общался со своей невестой в прошлый раз и она подорвала у моего командира чувство веры в показания приборов свои силы! Скорость, манёвренность и пушка! Меняемся, Поль!

— Смотри, какой расклад. — Продолжил разговор Лёхин командир звена, — По графику D.520 должны пригнать сюда на следующей неделе и выдать второму звену. Наша очередь — только в конце мая. Но, — он понизил голос, — по слухам, гнать их с завода реально некому. Я договорился с Марселем, командиром эскадрильи, если ты с Роже смотаешься на завод в Тулузу, где их собирают, — есть шанс ускорить дело и получить их прямо сразу. Всё равно у Роже мотор гонит масло, как проклятый, у тебя компрессии нет в цилиндрах, так что есть вариант отправить вас получать новые. Сумеешь два раза смотаться туда-обратно и получить самолеты на всех?

— А пока вас не будет, мы с Жюлем отдежурим в патруле за вас, — добавил Поль.

— Всегда готов! — торжественно заявил Лёха и отдал пионерский салют. — Точнее, завтра с утра точно готов. А сегодня мой командир уже позаботился о несчастных подчинённых — у меня, кажется, намечается урок французского языка. Или урок пользования языком по-французски? Поль, ну и сложный же у вас язык…

Поль усмехнулся.

— Завтра с утра, чтобы я вас тут не видел. У тебя же деньги остались? Возьмёшь пару ящиков шампанского и раздашь на заводе, тебе дадут выбрать из готовых. Завтра в Тулузу удачно идет наш транспортник за запчастями, сунешь пару бутылок командиру за проезд, хотя кого я учу! В общем, с утра двигайте — за новыми «пятьсот двадцатыми».

— Будет исполнено, мон женераль! — Лёха шутливо бросил два пальца к пилотке — Совершить подвиг во имя Франции за свой счёт!

10 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Около восьми утра, пара новеньких, сверкающих «пятьсот двадцатых девуатинов» — Лёхи и его ведомого Роже — выкатилась на взлётную полосу аэродрома Бурж–Авoр, что ровно посредине между заводом в Тулузе и их родным аэродромом в Сюиппе, в ста километрах от бельгийской границы.

На рассвете воздух оказался чистым и тугим, как хорошо натянутая струна. Лёха закрыл фонарь, проверил ремни, привычно положил ладонь на ручку — и вдруг поймал себя на странном ощущении. Будто он опаздывает. Опаздывает вообще — к чему-то важному и неизбежному.

— Ну что, — сказал он в рацию, стараясь, чтобы голос звучал буднично, — домой.

Они взлетели и взяли курс на северо-восток. Земля под крылом потекла медленно и спокойно — поля, дороги, деревушки, аккуратные и ухоженные.

Чем ближе подходили к Сюиппу, тем всё более горизонт начинал вести себя неправильно.

Вдалеке, над районом аэродрома, в воздухе вились самолёты. Сначала это выглядело почти красиво — тонкие петли, медленные дуги, аккуратные круги, словно кто-то репетировал показательный пилотаж.

Над Сюиппом крутилась карусель.

Но не праздничная и яркая, с веселой музыкой, а медленная, тяжёлая, смертельно аккуратная. Он видел такое раньше. В кинохронике. В прошлой жизни. На дрожащих чёрно-белых кадрах, где пикирующие самолёты выглядели почти игрушечными. Тогда это казалось историей. Теперь это было живое, объёмное и слишком настоящее.

«Юнкерсы» Ju 87 стояли в гигантском круге, один за другим. Пикирование — сброс — выход — и тут же следующий.

Топливные склады вспыхивали коротко и зло, ремонтные ангары оседали, стоянки самолётов превращались в дымящиеся пятна.

Над ними, выше, шёл бой. Рваная, злая свалка. Видимо, дежурное звено всё-таки успело взлететь и теперь изо всех сил рвалось к бомбардировщикам. Истребители метались, пикировали, вываливались из виражей, вспарывали воздух короткими очередями.

— Здрасьте, девочки, приехали! — подумал наш попаданец.

— Второй, уходим вниз, — произнёс Лёха на удивление спокойным и деловым голосом. — Снижаемся и идём на предельно малой. Ловим на выходе из пикирования, снизу. По очереди. И сразу — в правый вираж и новый заход от земли.