700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ) - Хренов Алексей - Страница 34

Лёху аккуратно запихали в свежую постель, стараясь не помять больничную красоту, поправили подушку, одеяло и даже выражение его лица, после чего персонал рассосался по углам и застыл в немом почтении, словно часть интерьера.

Минут через пять дверь распахнулась, и в палату важно вошёл убелённый сединами генерал самого героического вида. Он был густо увешан медалями, золотое шитьё сверкало, грудь дышала историей, а взгляд намекал, что этот человек видел войну ещё до того, как она превратилась в вяло текущий идиотизм.

Следом за командующим парадом ввалилась свита. В этой движущейся массе Лёха с удивлением различил своего командира звена Поля и ведомого Роже. Оба, незаметно помахав ему, как по команде дёрнулись к стенке, словно надеясь слиться с больничной архитектурой.

И тут в палату вплыла она.

Мишель Морган.

Платиновая блондинка лет двадцати, живая, с лёгкой улыбкой, которая сразу смягчала впечатление от её избалованности ранней известностью. Она глянула на Лёху и сделала сложное движение своими характерными бровями, из-за которых лицо казалось кукольным, словно Барби научилась говорить и улыбаться.

Следом за ней вошёл молодой француз в военной форме.

— Жан Габен! — зашептались медсёстры кругом.

Лёха сидел в кровати в своей голубенькой полосатой пижамке, пах одеколоном и смотрел на всё это киношно-генеральское великолепие и отчётливо понимал, что попал в какой-то очень странный фильм. И что самое тревожное — он явно претендовал на главную роль, а сюжет ему никто не потрудился объяснить.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Генерал говорил долго и с наслаждением. Он начал с того, как однажды, ещё до всех этих войн, лично спас батарею, дивизию и, не менее половины Республики, потом плавно перешёл к туману войны, артиллерии и собственной храбрости, а закончил тем, что устало взял листок, который адъютант аккуратно подсунул ему под локоть.

— Итак, — сказал генерал, глядя в бумагу так, будто видел её впервые, — за выдающийся героизм, личную храбрость и образцовое поведение…

Лёха понял, что сейчас произойдёт что-то официальное, и напрягся.

— … наградить la Médaille militaire — Военной медалью — Алексѝ Коуксса!

После этого наступил второй акт марлезонского балета — прикалывание награды.

Это героическое дело доверили приглашённой примадонне, и Мишель Морган, улыбаясь по сторонам, взяла медаль и приступила. Медаль была тяжёлая, лента жёсткая, а заколка была совершенно Fabriqué en France.

Кинодива честно попробовала приколоть это своими красивыми руками. Получилось криво. Она не сдалась и попробовала второй раз — медаль повисла в другую сторону. Тогда подключили адъютанта. Тот действовал решительнее.

Защёлка сработала плохо. Очень плохо.

Игла внезапно нашла грудь Лёхи, и тот подпрыгнул так, что история Франции на секунду пошатнулась. Все слова, которые рвались наружу, он подавил героическим усилием воли, ограничившись лишь коротким вдохом и длинным, страдальческим взглядом на девушку, полным международного недопонимания.

Мишель аж задохнулась от такого проникновенного и чувственного взгляда. Она прикусила губу, махнула своими длинными ресницами и, подарив Лёхе выстрел обоими глазами в упор, поспешила отойти в задние ряды страждущих.

Генерал, довольный результатом, отступил на шаг и пророкотал:

— Франции нужны такие герои. Настоящие французы!

В палате стало тихо. Медсёстры захихикали. Кто-то из офицеров одобрительно хмыкнул.

Адъютант наклонился к генералу и прошептал:

— Мон женераль, он австралиец.

— Кто? Вот этот полосатый? Да не может быть! Он австралиец? — искренне удивился генерал и его палец уставился в медаль нашего героя. — Вы же настоящий француз!

— Волею обстоятельств и ненадолго. Временно, можно сказать, — произнёс Лёха, боясь пальца генерала и думая, как переколоть медаль, делая вид, что это сущая мелочь. — Из Австралии, мон женераль, это очень, очень далеко.

— Вот! Австралия! — радостно оживился генерал. — Наша лучшая колония. Видите, там даже туземцы… кхм… даже, в смысле, лучшие представители наших колониальных владений…

— Мон женераль, Австралия — колония Англии, — снова осторожно подсказал адъютант.

— Точно! Англичане! — генерал оживился ещё больше. — Как вы уделали этих зазнаек с острова. На плёнках счёт восемь к двум. Они даже пернуть… не успели бы понять ничего. А их вице-маршал чуть не сожрал, а потом вообще сломал об колено свой жезл!

— Мон женераль. Медаль за таран. Кокс и Роже отбили атаку на аэродром и сбили один самолёт немцев и повредили другой, — снова шёпотом направил мысль в нужную сторону адъютант.

— Вот! Вижу! Настоящие французские герои! — провозгласил генерал. — Буду ходатайствовать о повышении. Выздоравливайте. Дамы! Перед вами герой Франции!

Все захлопали, и дамы ринулись целовать героя.

Но им было не суждено слиться в объятиях. Мишель ловко перехватил сам генерал. Выражая своё восхищение, он уверенно ухватил её за упругую филейную часть и раза два или три успел поцеловать в засос ошеломлённую диву так, что та на секунду перестала быть символом кино Республики и стала жертвой её же сухопутных войск.

К Лёхе же тем временем проскользнула блондинистая каскадёрша, ловко оттерев задом медсестёр, не сомневаясь взяла его за уши и повернув голову крепкими руками в нужном направлении, влепила ему поцелуй, достойный финала фильма.

Мишель Морган, с трудом отделавшись от генеральских проявлений восторга, утираясь и на подгибающихся неверных ногах подрулила к кровати нашего героя.

Тут Лёха решил, что надо спасать честь ВВС перед какими сапогами в красных лампасах. Он ловко обхватил молодую женщину рукой за шею, привлек её ближе и влепил ей ответный поцелуй от ВВС — уверенный и страстный, оставив актрису в полном и чистом изумлении.

Генерал похлопал Лёху ровно по больной ноге, вызвав расширение глаз и очередной проникновенный взгляд вместе с повышенным сердцебиением товарища, и направился к двери, сопровождаемый свитой, как утка утятами.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

После исчезновения генерала, свиты и кинодив к Лёхе наконец-то пробились Роже с Полем. Вид у них был такой, словно они штурмовали не палату, а шли в лобовую атаку, и теперь с удивлением обнаружили, что противник отвернул.

Началось всё с похлопываний, осторожных, почти медицинских. Потом последовали обязательные вопросы про здоровье, аппетит и способность жить дальше без посторонней помощи. Потом разговор переключился на новости. А новости, как водится, очень быстро свернули туда, куда им и следовало.

К атаке и тарану.

Выяснилось, что, увидев таран, падение сто десятого и валящийся вниз самолёт Кокса, Роже развернулся и рванул в лобовую атаку на безоружной машине на второго фрица, который как раз заходил на аэродром.

— Бл***ть, ну ты и мудак! — внёс своё стратегическое видение такого героизма Лёха. — Там же спереди целая батарея стоит!

Немец, к счастью, оказался человеком осторожным и в лобовую не пошёл, нервно лёг на крыло и вышел из боя. Боекомплект пушек у него, видимо, закончился на штурмовке, а жизнь — нет. Как бы то ни было, дав длинную очередь из пулемётов, лобовую атаку он не принял, аккуратно свалился на крыло и тут же получил очередь от зенитки, которая наконец-то проснулась и решила поучаствовать в войне. Заодно послав пару горячих приветов и самолету Роже. После чего «мессершмит» ушёл со снижением в сторону фронта, дымя одним мотором и всей своей немецкой гордостью.

Роже, внезапно покраснев, заёрзал и не зная, куда девать руки, произнес:

— Алекс… ты меня прости. У меня два цилиндра разбило и бензина не было совсем его преследовать, почти на пустых баках сел, — словно опять извиняясь произнес Лёхин ведомый, — И я это… я совсем не хотел приписывать себе таран. Это режиссёр так всё смонтировал ужасно, будто это я. Ребята в эскадрилье знают и даже не осуждают, поддерживают меня, но всё равно…