700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ) - Хренов Алексей - Страница 31

Лёха несколько раз ловил на виражах англичан в прицел и открывал огонь кино-пулемётом. Раз ему на хвост сел ведущий англичан, за которым, правда, уже болтался Роже. Чтобы его стряхнуть, Лёха скрутил какой-то безумный каскад фигур, вспомнив Испанию. Тут были и виражи, и петли, и какие-то размазанные по небу кадушки, и в какой-то момент он сел на хвост одному из ведомых противника. «Харрикейн» он отснял метров с тридцати. Тут Лёха уже увидел, что в хвост Роже зашёл один из «Харрикейнов» и пытается выйти на ракурс стрельбы.

— Ножницы! — проорал в рацию наш герой, и два толстеньких самолёта разошлись на секунды в стороны, чтобы тут же помчаться навстречу друг другу.

Преследователь на секунды появился в прицеле Лёхи, и он отснял его очередью.

С земли запустили ракету, и условные противники снова превратились в союзников и красиво прошли строем над аэродромом.

Правильно говорил один умный человек — не так уж важно, как проголосуют, куда важнее, как посчитают.

Английский начальник, расправив плечи и улыбаясь всем мордастым лицом, объявил итоги, словно зачитал приговор, не подлежащий обжалованию:

— Вы всё сами видели! Строй и дисциплина! Да, ваши заходили пару раз… ну пусть даже три. Но вы видели наш английский удар с пикирования? Вот это была атака! Настоящая мощь современной авиации! Нет, ваши сражались достойно, достойно!

— Я бы сказал, что наши ваших сбили раньше, — не выдержал и влез в монолог Марсель Юг.

За что немедленно получил такой взгляд, что стало ясно: ещё одно слово — и союзники внезапно вспомнят, что у них срочные дела на острове.

Французы, люди практичные, спорить вслух не стали. Ограничились вежливыми кивками и лицами, на которых было написано всё, кроме согласия.

А много позже, уже валяясь на койке в госпитале и слушая рассказы про этот бой, Лёха усмехнулся и подумал, что видел он в жизни многое, но правильно говорят — врёт, как очевидец!

Набрав две тысячи метров, пара «Кертисов» взяла курс на родной аэродром. Лёха был в целом доволен учебным боем. «Харрикейны» оказались противниками достойными, и если бы не их идиотское, почти церемониальное построение, бой вышел бы равным. Ни в пилотировании, ни в упорстве отказать англичанам было нельзя.

Октябрь 1939 года, Аэродром эскадрильи «Ла Файет» под Сюиппом и небо над ним.

Подходя к аэродрому, Лёха вдруг заметил странность. Над полосой прошли два двухмоторных самолёта и, не садясь, начали разворот.

— Потезы, что ли, на второй круг пошли? — машинально удивился он. — Это ж как надо промазать, чтобы с первого раза не сесть.

Самолёты сделали круг, снова зашли — и тут от них к земле потянулись длинные огненные нити.

Мысль ударила резко и холодно, как током.

— Сука… Немцы. «Мессеры». Сто десятые!

Ругательство вслух так и не вырвалось. Руки сработали раньше головы. Лёха толкнул ручку вперёд и дал газ — «Кертис» послушно клюнул носом и пошёл в пикирование туда, где учебный бой закончился без апелляций, а война, наоборот, началась по-настоящему.

Свалившись с высоты и зайдя немецкому ведомому прямо в хвост, Лёха внезапно и очень искренне выругался — на себя. Слишком хотелось победить. Слишком красиво. Слишком показательно.

— Где боекомплект, герой? Где, спрашивается?

Устроил воздушный парад. Шоу. Воздушный балет имени собственного идиотизма.

Немецкий стрелок, до того дремавший в своей стеклянной будке, летя задом вперёд с видом на сельскохозяйственные угодья, увидел валящийся на него самолёт, мгновенно проснулся и от ужаса разродился длинной, злой очередью.

Лёха потянул ручку на себя, надеясь зайти сверху, прижать немца своим самолётом и либо заставить его сесть, либо напугать до такой степени, чтобы тот сам воткнулся в несущуюся под крыльями близкую землю.

Очередь влетела в кабину истребителя и больно клюнула Лёху в ногу — коротко, сухо и без всяких дипломатических нот. Пилот дёрнулся, инстинктивно потянул ручку и зажал гашетки пулемётов. Самолёт просел — и в следующую секунду винт «Кертиса» пошёл рубить в дребезги стеклянный колпак «мессершмитта». В крыле стрекотала камера, снимая происходящее на остатки плёнки.

Машину затрясло. Перед капотом взвилось облако стеклянного крошева. Самолёт мотнуло так, что ручку почти вырвало из рук. Лёха инстинктивно потянул её на себя, сбрасывая обороты двигателя.

«Кертис» бился в припадке, трясся, заваливался на крыло. Перед глазами нашего героя поплыли розовые пятна, мир стал мягким и подозрительно неуверенным.

Плавно развернувшись, Лёха с трудом выпустил шасси, выровнял машину и выключил начавший скрежетать двигатель. Отодрав огромного козла, что его не взяли бы ни на один сельскохозяйственный конкурс, «Кертис» понёсся по траве поперёк аэродрома.

Везение в этот день, видимо, исчерпало свой лимит: в самом конце пробежки самолёт наткнулся на дренажную канаву, дёрнулся и резко встал, задрав хвост и уткнувшись израненным пропеллером в землю. Лёху со всей дури приложило о приборную доску — без всякого злого умысла, просто по служебной необходимости.

Чпок — сказали его мозги, и мир выключился.

Глава 15

Соберись! Тряпка!

Ноябрь 1939 года, Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Сознание возвращалось к Лёхе не рывком, а по частям, как плохо собранный самолёт после аварийной посадки.

Сначала была боль. Не резкая — такую он знал и уважал, — а вязкая, тяжёлая, словно её аккуратно разлили внутри тела и забыли вытащить сливную пробку. Потом пришёл запах. Хорошо, что в этом мире пока слово «аллергия» ещё не набрало такую популярность и симптомы удачно лечили клизмой с лошадиной дозой слабительного. Витали запахи йода, карболки и ещё чего-то медицинского, с французским акцентом. И только после этого Лёха увидел потолок. Белый, высокий, с трещиной, которая тянулась к окну, словно сама пыталась сбежать из палаты.

Лёха попробовал пошевелиться. Нога дёргала, болела и тянула.

— Вроде не отрезали, — слабо порадовался Лёха. — Бедная моя голова, который раз я уже отключаюсь. Нормальному человеку столько и за всю жизнь не получится сознание терять!

Мир ответил гулом, и где-то вдалеке кто-то аккуратно включил свет.

— Спокойно, вам не следует делать резких движений, — сказал голос откуда-то сбоку. — Вы и так потеряли очень много крови.

Голос был ровный, профессиональный и совершенно не склонный к сочувствию. Французский врач стоял к нему спиной так, что Лёха видел только край халата, обтянутый зад и аккуратные ботинки. Смотрел врач не на лицо нашего героя, а значительно ниже — туда, где под простынёй угадывался странный, неестественно прямой контур.

— Пуля прошла навылет. Кость задело, но не раздробило. В этом смысле вам повезло.

Лёха скосил глаза.

Ноги как таковой не было. Была конструкция. Гипс, бинты, какие-то деревянные рейки, ремни. Всё это выглядело не как часть человека, а как результат спора между плотником и скульптором, которые не сошлись в компромиссе.

— Повезло так повезло, — повторил он тихо. — Доктор, а где я?

— В Реймсе, военный госпиталь. Вас доставили после аварии на аэродроме. Поправляйтесь, — голос и окружающая его свита двинулись прочь, исчезая из поля зрения.

Форточка была приоткрыта, и с улицы тянуло сыростью, и где-то далеко ворочался город — шаги, гудки, шум колёс, приглушённые голоса.

Реймс жил своей жизнью, аккуратной и равнодушной.

Лёха же остался валяться, прикованный к кровати, с ногой, попавшейся в странный аппарат, как в капкан.

Декабрь 1939 года, Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

На тумбочке лежала старая газета — ещё сентябрьская, сложенная, с чуть пожелтевшими краями.

Делать было решительно нечего, завтрак уже давно закончился, обед ещё и не думал начинаться, и нашего товарища одолела бессонница — спать он уже не мог физически, и от безделья он открыл газету. Надо сказать, что обилие букв навевало ему тоску, и говорил он намного лучше, чем читал. Но тут выбора не оставалось.