700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ) - Хренов Алексей - Страница 26

Ходили слухи, что местные крестьяне обобрали немецкого пилота до исподнего, а потом вообще разделали вилами на колбасу.

Им стоило больших трудов убедить жандармов, что они те самые лётчики, которые и сбили этот самолёт, и уговорить их пропустить к месту падения. В конце концов французские жандармы выторговали себе по автографу, и пока Роже радостно расписывался на их грязноватых носовых платках, Лёха честно отломал алюминиевую табличку и аккуратно сунул её в карман — Werk-Nr. 1313, Bf 109 E-2, Messerschmitt A. G., Regensburg — в качестве мелкого трофея с криво вырванными заклёпками.

Наш герой обошёл искорёженный капот, крыло, застрявшее в кустах, присел рядом с мотором, который теперь был лишь тяжёлой грудой металла, посидел в кабине, привыкая к управлению и оценивая обзор, и, ухмыльнувшись, попросил Роже щёлкнуть его на фоне рухнувшего «мессера», что бы были видны кресты. Получилось сурово, победно и немного нагло — как он и хотел.

Не долго думая, Лёха отправил фотокарточку единственным знакомым людям в той заграничной жизни, что сейчас казалась выдуманной ему самому: в авиашколу Сэму Таккеру и семейству Кольтманов, в Австралию. Похвастался парок строк — летаю, первый сбитый мною немец, и вообще один из первых сбитых на всём фронте, не скучайте, надерите Лили задницу, если не будет кушать манную кашу. Ваш Кокс.

И вот однажды, месяца через полтора, уже перебазировавшись в Suippes, между вылетами, ему вручили конверт с австралийскими марками. Конверт был достаточно толстый, помятый, прошедший пол-мира и два океана.

Он вскрыл письмо — и не прогадал…

Внутри было письмо от старика Кольтмана.

«Ну и у тебя связи, сынок! Мы бы годами подмазывали этих тупых интендантов, а тут сам их начальник звонил нам и плакал, зачем нам какой-то sous contrоle contre-espionnage — хрен его знает, что это за шпионский соус, но мы подписали контракты за три недели! И главное — уже получили оплату!»

«Видимо, лягушек жрать в их армии — удовольствие ниже среднего! Скажи, они что, правда жрут лягушек???!!!»

«И от них на нас вышли эти английские зазнайки, и мы им цену влепили даже выше французов! Спасибо, что пнул наши толстые задницы. Уже поставили четвёртый консервный завод, первые два молотят круглые сутки, китайцы трудятся как проклятые, пятый завод, правда, ещё в пути. Но мы вовремя успели! У пендосов (скажи, сынок, почему ты так называешь американцев? Вся Австралия их теперь иначе и не называет, но никто не знает, почему), так вот, у пендосов теперь очередь за консервными заводами — на годы вперёд! Да! Мы тут увеличили твою долю до четырёх процентов, но больше пока не будет. Вот женишься на Лили — тогда другое дело.»

Почерк вдруг стал мельче, будто писал другой человек.

'Сынок, Лили передаёт тебе огромный привет и говорит, что отстрелит тебе яйца, если будешь хватать этих тощих француженок за их худые ж***пы. И да — я бы не шутила. Стреляет она куда лучше, чем пишет. И даже мне, не всегда удаётся выпороть эту мерзавку. Мама Кольт.

p.s. Твоей этой волшебной каши не нашла, пихаю в эту дохлятину наши стейки, надеюсь отожрётся.' — цирк с конями, решил Лёха! Такими темпами я скоро женюсь на кроличьей тушёнке!

Лёха дочитал, почесал висок и решил, что мир свихнулся и съехал в сторону кроликов и консервов быстрее, чем Германия въехала в Польшу.

Конец сентября 1939 года, район Батиньоль-ля-Фуршет, семнадцатый округ Парижа.

Обломавшись с улицей Гренель и советским посольством, Лёха, как всякий человек, которому закрыли парадный вход, решил провести свои законные пару дней выходных весело и с пользой.

Он добрался до района Батиньоль-ля-Фуршет — именно здесь жила Мишель, хозяйка апартаментов, где они с Кузьмичом три года назад умудрились прожить две недели. Кузьмич добросовестно дегустировал вино, проявляя завидную выдержку и научный подход, а Лёха занимался делами более практическими и не менее изнурительными, регулярно проверяя гостеприимство хозяйки на количество извлекаемых децибелов и устойчивость к перегрузкам.

Лёха засел в скверике, устроившись на маленькой лавочке внутри детского домика — такого деревянного теремка с окошком, рассчитанного на счастливое детство и радостные иллюзии, благо детей не наблюдалось. Отсюда открывался прекрасный обзор на дом Мишель вдалеке. Он сидел, курил мысленно и рассуждал, стоит ли ломиться к прошлому без предварительного стука. Вдруг у неё теперь муж, собака, дети и привычка вызывать полицию при виде подозрительных балбесов.

Мысль была несомненно разумная, но недолгая.

К окошку домика подвалила здоровенная тёмнокожая рожа каких-то арабских кровей и с видом человека, который знает сценарий наизусть, потребовала закурить. Кошелёк Лёхи тут же содрогнулся от уже спешащей к нему следующей сцены — экспроприации содержимого под аккомпанемент сожалений.

— Курить вредно для здоровья! — обломал нахала наш герой.

Рожа заржала, сунула свой нос в окошко и, кажется, попыталась вступить с Лёхой в тесный слюнявый контакт. На этом месте сценарий гоп-стопа пошёл несколько криво, изменив первоначальному плану.

Лёха, не сомневаясь, вогнал согнутые указательный и средний пальцы левой руки нахалу в нос и резко потянул на себя и вверх. От неожиданности, боли или чистого ужаса голова противника, обдирая уши и остатки самоуважения, каким-то чудом протиснулась в малюсенькое окошко теремка. Мир резко сузился до двух глаз, одного носа, и превратился в весёлый детский утренник.

Правой рукой Лёха ловко вытащил Кольт и нежно прислонил ствол к глазу жертвы никотиновой зависимости. Тот замер, в ужасе уставившись в круглую чёрную вселенную, которая так однозначно рассказывала ему будущее.

— Минздрав же тебя предупреждал? Предупреждал, — спокойно сказал Лёха, вытирая пальцы о сорочку курильщика. — Ну не взыщи.

И с силой треснул стволом ему в глаз.

Где-то в Батиньоль-ля-Фуршет продолжалась мирная парижская жизнь. Лёха ловко вылез из домика, посмотрел на огромный зад согнутого, приплясывающего, воющего визави, сунувшего голову в пасть к тигру, как страус в песок. И застрявшего. С чувством и с разбега, по-футбольному, пробив нарушителю спокойствия смачного пинка, Лёха направил свои ботинки в сторону виднеющегося вдали симпатичного домика. В конце улицы показался полицейский патруль.

«Самое время перестать играть в шпионов и просто постучаться в дверь», — решил Лёха.

Он постучал. Мишель открыла дверь, на ходу вытирая руки о передник, и уже хотела что-то сказать, но вместо этого ойкнула и прижала ладони ко рту, будто увидела улыбающееся привидение с хорошими манерами. Через секунду она втянула Лёху внутрь с такой решимостью, что дверь захлопнулась сама, без участия наших героев.

Для окружающего мира они пропали почти на сутки.

«Хорошо, что Дюрекса набрал на всю эскадрилью», — иногда лениво думал Лёха.

Конец сентября 1939 года — пустырь у железнодорожных путей в районе Батиньоль, семнадцатый округ Парижа.

Самое смешное произошло глубокой ночью, когда совершенно укатанная с непривычки Мишель наконец уснула счастливым и абсолютно доверчивым сном. В этот момент один подозрительный проходимец аккуратно выскользнул из её кровати, тихо оделся и, помахивая завёрнутой в тряпку лопатой, позаимствованной в саду Мишель, отправился в сторону пустырей за три квартала.

Там, где сегодня разбит парк Clichy-Batignolles, в тридцать девятом году был унылый кусок земли — железнодорожные пути, склады, бурьян и тени, в которых легко терялись и люди, и дела. Воровато оглянувшись, наш герой исчез между деревьями и насыпями. Через пару минут на свет появилась железная коробка из-под печенья.

Открыв её, Лёха критически осмотрел содержимое, отложил в сторону два «нагана» с самодельными глушителями, завёрнутые в кусок брезента, а затем извлёк британский паспорт, купленный у Хмырёныша, на имя Алекса Хэрроу и небольшую пачку франков.

«Франки отдам Мишель», — решил он великодушно.

Захлопнув коробку, он спрятал всё обратно, разровнял землю и хмыкнул: