Синкуб - Небоходов Алексей - Страница 13

– Что-то меня в сон клонит, – говорил пожилой слесарь Михалыч, поднимаясь со скамейки в курилке после пятнадцатиминутного разговора с Иваном. – Пойду кофейку глотну.

– Устал что-то, – вторил ему Петя из соседнего цеха, широко зевая после обеда за одним столом со Сваргиным. – Всю ночь не спал. Думал, днём отпустит, а тут ещё хуже стало.

Иван не придавал этому значения: работа у всех тяжёлая, усталость накапливается – при чём тут он?

В цехе работало несколько девушек: контролёр ОТК Лена, нормировщица Света и лаборантка Марина. Сначала они проявляли к Ивану интерес – молодой, спокойный, не пьёт, не курит, руки умелые. Лена даже пыталась флиртовать, всё чаще подходила к его станку с вопросами, но после нескольких разговоров интерес исчез – словно его и не было.

Марина держалась дольше всех. Невысокая, с короткой стрижкой и живыми карими глазами, она работала в лаборатории, проверяя образцы металла на прочность. Иногда приносила Ивану заказы на специальные крепления для испытательных стендов и подолгу объясняла, что именно ей нужно. В отличие от других, она не зевала в его присутствии – только порой тёрла виски, словно от лёгкой головной боли.

Однажды, в конце смены, она подошла и спросила:

– Ваня, ты в кино ходишь?

Иван пожал плечами:

– Редко.

– А хочешь сходить? – она чуть смутилась. – «Пиратов Карибского моря» крутят в «Октябре». Я давно хотела посмотреть.

Иван удивился, но согласился.

Они встретились в субботу вечером у входа в кинотеатр. Марина надела лёгкое летнее платье и выглядела особенно красиво. Иван купил билеты и попкорн на двоих. В тёмном зале они сидели рядом, иногда случайно касаясь руками, когда тянулись к упаковке.

Примерно на середине фильма Иван заметил: Марина украдкой зевает, прикрывая рот ладонью. Он решил, что ей просто не нравится кино, но к концу сеанса она уже откровенно боролась со сном – тёрла глаза, часто моргала.

– Ты в порядке? – спросил он, когда они вышли из зала.

– Да… просто устала, – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. – Неделя тяжёлая была.

До её подъезда они дошли почти молча. Марина всю дорогу куталась в шарф, хотя вечер был тёплым. У дверей она неловко пожала Ивану руку и быстро попрощалась:

– Спасибо за кино, Вань. Извини, я сегодня не в форме. Позвони как-нибудь, ладно?

Но через два дня она не взяла трубку. И через три – тоже. На работе Марина здоровалась издалека и больше не подходила с заказами, отправляя вместо себя лаборанта-практиканта. А через месяц Иван узнал, что она уволилась и уехала в другой город.

Он не чувствовал ни обиды, ни разочарования – просто принял это как должное. В конце концов, он всегда был таким: незаметным, неинтересным. Почему кто-то должен задерживать на нём взгляд?

Жизнь текла размеренно и предсказуемо. Утром – завод, вечером – дом. Ужин под телевизор; иногда – помощь отцу с ремонтом какой-нибудь бытовой техники. Выходные он проводил по-разному: разбирал старые приборы, собирал из деталей что-нибудь новое или просто гулял по району, наблюдая за людьми. Ему нравилось смотреть на чужие жизни со стороны – яркие, шумные, наполненные событиями, непохожие на его собственную.

Иногда мать заводила разговор о женитьбе, осторожно упоминая дочерей коллег, но Иван отмахивался:

– Мам, о чём ты? Кому я нужен?

Она не спорила – только вздыхала, собирая со стола посуду.

Со временем Иван привык к своей незаметности и даже находил в ней преимущества. Его редко вызывали «на ковёр», не просили оставаться сверхурочно, не втягивали в конфликты. Он жил будто под куполом обыденности, который делал его малозаметным для большинства неприятностей.

Лишь иногда, лёжа без сна в своей комнате, он смотрел на ковёр на стене, тускло подсвеченный уличным фонарём, и думал: неужели вся жизнь так и пройдёт – незаметно, бесследно? Но утром эти мысли рассеивались, и он снова становился просто Иваном Сваргиным, слесарем шестого разряда, обычным парнем из спального района Москвы, которого никто не запоминал.

День концерта наступил внезапно – как нетерпеливый гость, явившийся раньше срока. Иван проснулся ещё до будильника и долго смотрел на фотографию Али, приклеенную к потолку над кроватью. Сегодня Аля будет петь – всего в нескольких метрах, живая, настоящая. От этой мысли внутри держалось тепло, смешанное со странной тревогой: как предчувствие чего-то важного, что должно случиться.

Иван поднялся и подошёл к зеркалу, придирчиво рассматривая лицо. Обычно он удостаивал отражение беглым взглядом, но сегодня каждая деталь казалась значимой. Лезвие бритвы скользило по коже с непривычной тщательностью, снимая даже малейшую щетину. Из шкафа он достал белую рубашку – ту самую, которую мать подарила ему на двадцатипятилетие и которую он надевал всего дважды: на новогодний корпоратив и на свадьбу двоюродного брата. Узкий чёрный галстук, купленный когда-то на распродаже, он кое-как повязал под воротником.

На кухне мать удивлённо подняла брови:

– Куда это ты так вырядился? – в её голосе смешались любопытство и едва заметная надежда.

– На концерт, – коротко ответил Иван, намазывая масло на хлеб с преувеличенным вниманием.

– На концерт? – переспросила мать. – В рубашке и при галстуке? Не на свидание ли?

Иван отрицательно покачал головой, не поднимая глаз. Объяснять, что для него концерт Али важнее любого свидания, было бесполезно. Родители давно привыкли к его странному увлечению и старались лишний раз не говорить об этом – как не говорят о хронической болезни, с которой ничего не поделаешь.

Билет, заботливо спрятанный во внутренний карман пиджака, грел одним фактом своего существования. Иван проверил его трижды, прежде чем выйти из квартиры, и ещё раз – в лифте, спускаясь на первый этаж. Нелепый страх потерять драгоценный кусочек бумаги преследовал его с момента покупки. Даже сейчас, доставая проездной в метро, он невольно нащупал другой карман – тот, где лежал билет.

В вагоне метро Иван разглядывал пассажиров, пытаясь угадать, кто из них тоже едет на концерт. Вон та девушка с наушниками, из которых доносится знакомая мелодия? Или парень с журналом «Музыкальная жизнь»? В этой игре было что-то детское и наивное, но Иван не мог остановиться. В конце концов, все они были частью его мира – мира, в центре которого стояла Аля.

На «Площади Революции» пришлось пересесть на другую линию. Станция кипела спешащими людьми, и Иван, обычно незаметно скользивший в толпе, сегодня чувствовал себя чужим. Накрахмаленный воротник натирал шею, галстук казался удавкой, а начищенные туфли немилосердно жали. Он не привык к такой одежде, но был уверен: выглядеть нужно соответствующе месту и случаю.

Концертный зал «Метрополь» располагался в старинном особняке, реконструированном под современные нужды, но сохранившем прежнее великолепие. Фасад, освещённый изысканными фонарями, выглядел строго и торжественно – как место, не терпящее случайных посетителей. У входа собралась небольшая толпа: модно одетые молодые люди, элегантные женщины, несколько мужчин в дорогих костюмах. Иван остро почувствовал свою неуместность – тщательно выглаженная рубашка была явно недостаточно дорогой. Он нервно одёрнул пиджак и сжал в кармане билет, словно талисман, дающий право на присутствие в этом мире.

Внутри «Метрополя» было ещё роскошнее. Высокие потолки с лепниной, мраморные колонны, хрустальные люстры, рассыпающие искры, бархатные портьеры глубокого бордового цвета – всё выглядело дорого и выверенно. В просторном фойе гости неторопливо прогуливались, потягивая шампанское из тонких бокалов. Иван, внутренне сжимаясь от собственной неловкости, направился к гардеробу. Пожилой гардеробщик с аристократической внешностью принял его скромный пиджак с той же безупречной вежливостью, с какой принимал норковые шубы и кашемировые пальто.

С программкой в руках Иван нашёл свой ряд и кресло. Место оказалось удачным – центр партера, хороший обзор сцены. Кресла вокруг постепенно заполнялись. Соседкой оказалась эффектная блондинка в вечернем платье; от неё исходил тонкий аромат дорогих духов. Она скользнула по Ивану равнодушным взглядом и тут же уткнулась в телефон. Он испытал одновременно облегчение и лёгкий укол разочарования: с одной стороны, не придётся поддерживать светскую беседу, с другой – хотелось разделить предвкушение с кем-то живым.