Сиротинушка (СИ) - Номен Квинтус - Страница 1

Сиротинушка

Глава 1

Домой Валерий Кимович ехал не спеша, ПДД вообще не нарушая. Разрешено ехать сто десять — и с такой скоростью и ехал. А что: днем дорога была свободной, его вообще никто не обгонял и злобно не гудел за то, что он катился так по второй полосе. Не обгонял в том числе и потому, что за ним сразу по двум полосам рядом ехали две других машины, белых с голубой полосой и надписью «ДПС» на дверях. Но Валерий Кимович не нарушал не из-за ехавших сзади красивых автомобильчиков, а просто потому, что его «антиквариат» на колесах после приведения его в состояние «лучше нового» именно на семидесяти милях в час обеспечивал максимальную экономию топлива. Точнее, от шестидесяти пяти до семидесяти, а бензин-то нынче дорог! Так что скорость он набрал, включил круиз-контроль и теперь просто держался за руль, вообще убрав ноги с педалей.

Но оказалось, что сделал он так напрасно: сначала Валерий Кимович увидел, как мчащаяся по встречной полосе фура слегка дернулась и начала как-то резко уходить на обочину. А последним, что он увидел, было колесом этой фуры, подпрыгнувшим на каком-то уступе и перелетевшим через разделительный барьер. И летящим ему прямо в лоб. А последнее, что он подумал — что эту антикварную эксклюзивную машинку после такого столкновения починить будет ну очень сложно и очень, очень недешево…

В себя Валерий Кимович приходил с трудом: ему казалось, что его переехал трактор, причем гусеничный, с грунтозацепами на каждом звене гусеницы, отчего болело вообще все, включая даже то, что болеть вроде бы и не должно. Поэтому ему казалось, что вокруг него суетятся какие-то непонятные и раздражающие тени — но постепенно боль уходила и бесплотные тени начали превращаться в обычных людей.

— Ну вот, — наконец и неразброчивые звуки обрели форму понятных человеческих слов, — после того, как я поставил укол морфина, он начал приходить в себя.

— Доктор, а вы уверены, что он перестал кричать потому что ваш укол помог? — Валерий Кимович услышал другой, и тоже мужской голос. — А не по причине, что он уже отходит?

— Вне всяких сомнений, да и с чего бы ему отходить-то? Кости, слава богу, все целы, правда выглядит он будто куклой послужил в кулачном бою, но повреждения все скорее мускульные, я не вижу, что органам внутренним какой-то ущерб получен. А морфин, знаете ли, как раз боль и удаляет, вот, сами смотрите, — Валерий Кимович почувствовал, как ему кто-то приподнимает веко, — зрачки уже не расширены до невозможности, стало быть боль отступает. Хабитус у господина гимназиста, конечно, слабоват, но он еще все же юноша, природа быстро свое возьмет. И еще: от морфина возбуждение его будет крайне слабым, так что, думаю, минут через пять, как он окончательно в себя придет, ему можно будет все и сказать. Даже лучше нынче же ему рассказать: пока морфин действует, он куда как спокойнее новость переживет.

— Спасибо! Сколько я вам должен?

— Да помилуй бог, это точно слишком будет! За вызов во внеурочное время, думаю, десяти рублей будет весьма достаточно, а медикамент — он нынче недорог.

Валерий Кимович открыл глаза и увидел, как один мужчина в странной форме аккуратно укладывал какие-то разноцветные бумажки в большой кошелек, а другой, запихивая что-то в карман старомодного пиджака и заметив, что лежащий открыл глаза, продолжил:

— Вот он уже и очухался. Я вам отдельно посоветую более морфина ему не давать, ибо в Германии нынче морфинистов многие тысячи насчитывается, так как больно уж быстро он в привычку входит. Александр, — и Валерий Кимович с удивлением понял, что этот товарищ к нему обращается, — к вам довольно скоро боль вернется, но вы уж потерпите. Вы водку-то пьете уже? Так если невмоготу будет, лучше уж водочки примите, но в меру, лафитничек, не более. И выздоравливайте, а я к вам завтра до обеда еще зайду…

К вечеру Валерий Кимович, даже не испытав ни малейшего удивления (видимо, из-за воздействия морфия) узнал, что теперь его зовут Александром Алексеевичем, а работает он гимназистом, поскольку лет ему от роду всего семнадцать. И что он теперь — круглый сирота, так как попал он в аварию (оторвавшийся от поезда товарный вагон, свалившись с дороги на повороте, рухнул на коляску, в которой он с родителями куда-то ехал, после чего он единственный в аварии и выжил). И из родни (причем очень дальней) у него остался только директор гимназии, в которой Александр учился, и этот родственник теперь оформлял над ним попечительство. И это было очень важно, так как по закону «управлять имуществом и заключать договора» можно было с семнадцати лет при наличии попечителя, а без него это право человек (дворянин) обретал лишь в двадцать один год — а Александр, оказывается, был как раз дворянином и кое-каким имуществом владел. Правда, и дворянство было не особо важным, и имущество было каким-то… сомнительным, но, по словам Павла Константиновича (как раз директора гимназии) если его продать, то какие-то дополнительные деньги получить за это было возможно. Но сколько можно будет получить денег и вообще что тут сейчас почем, Валерий Кимович и понятия не имел. И, как он с глубокой печалью подумал на следующее утро, он вообще не имел ни малейшего понятия просто ни о чем: книжки про попаданцев он читал, но там какие-то «знания прежнего хозяина тела» оставались — у тут вообще ничего. Полный ноль.

Хотя это тело по-прежнему болело (по счастью, уже не так сильно), водочки гимназист Саша решил не принимать, а занялся тем, чем мог, лежа в довольно неудобной кровати: думал и вспоминал все то, что могло ему в этой новой жизни пригодиться. Но вспомнить удалось лишь то, что он про нынешнюю жизнь вообще ничего не знал — поэтому и понять, что из прошлых знаний пригодится, а что нет, он тоже не мог. Информации не хватало, а единственным источником информации был какой-то прислуживающий гимназисту мужик. Довольно молодой и на удивление тупой, как решил гимназист: он смог лишь сказать, что «а годиков мне ужо двадцать два» и — после довольно долгого раздумья — сказал, что «а на дворе у нас год тысяча восемьсот девяностый от Рождества Христова, апрель месяц: вы как раз двенадцатого под вагон и попали». Очень полезная информация… хотя да, все же полезная, а о чем-то более существенном Саша мужика расспрашивать уже не рискнул.

Чуть побольше информации дал ему пришедший днем, как и обещал, доктор, с порога поинтересовавшийся:

— Александр, мне тут Кузьма вам сказал, что вроде вы подзабыли многое, это верно?

— Очень многое.

— Дайте-ка вас посмотреть, мне глаза будут интересны… да у вас, голубчик, контузия головного мозга, причем, я бы сказал, весьма сильная. А посему… я сей случай отдельно в Собрании обговорю, и со священником побеседую, но на похороны родителей вам ехать ну никак невозможно. Вам надлежит не менее недели в постели лежать покойно, и даже в ретирадник по возможности не подниматься. А что забыли многое, так сие пройдет… — внезапно доктор прервался, о чем-то задумался ненадолго и задал довольно неожиданный вопрос:

— Avez-vous un violent mal de tête? — и Валерий Кимович обратил внимание на то, что французский у доктора был, мягко говоря. не вполне совершенен.

— Je n’ai pas mal à la tête, mais à mon corps… — ответил Саша и уточнил уже на русском: — Почти голова не болит, а на теле как будто снопы молотили.

— Значит… значит, воспоминания к вам вскорости вернутся, французский-то вы не забыли.

— Я и русский не забыл.

— Молодой человек, русский у вас с молоком матери впитан… царствие ей небесное. А вот что в возрасте уже люди постигают, то как раз и забывается прежде прочего. Verstehst du das?

— Ja, selbstverständlich. Danke.

— Вот видите, и германскую речь вы помните, причем, я бы сказал… Рад за вас весьма, я последний раз «selbstverständlich» слышал, когда медицину в Берлине изучал, а нынче-то все только «absolut» использовать норовят. Так что с памятью у вас… вернется забытое, но вы уж меня не подведите, лежите покойно и поправляйтесь на радость… да-с… себе на радость поправляйтесь. Я к вам еще в конце недели зайду, особо проверю, как дела у вас пойдут.