Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 43

Алёна слушала внимательно, не перебивая, только кивала иногда, словно примеряя мои слова на себя.

— А потом понял, что мало рыбу ловить, надо уметь и себя защитить, и дом свой. — Потом рассказал про работу в кузнице, как по началу было тяжело. Слова лились сами собой.

Потом я рассказал ей про первый настоящий бой. Когда татарина лошадью придавило.

Алёна слушала, затаив дыхание. Но когда я перешёл к истории о спасении Лёвы, её взгляд изменился.

— Это когда ты в Казань ходил? — переспросила она.

— Туда, — кивнул я. — Лёва мне как брат. Я не мог его там оставить. Мы втроём пошли. Я, Ратмир и Семен, отец Лёвы. — Я горько усмехнулся. — Безумие, конечно, если сейчас подумать. Но тогда я только об одном думал: что он там, в яме сидит, и ждёт.

Я рассказал, как мы пробирались лесами, как нас предали, как пришлось драться насмерть.

В этот момент я заметил, как она посмотрела на меня. В её глазах читалось неподдельное уважение. История с освобождением Лёвы оставила в её памяти неизгладимое впечатление.

И так, постепенно, перескакивая с одного на другое, я добрался до недавних событий. Упомянул вскользь о болезни Великой княгини Марии Борисовны, про покушение вообще вспоминать не стал. Потом рассказал про последний набег на татарскую деревню и взятие крепости Барая, про то, откуда взялось серебро на покупку железа и найм людей.

Когда я замолчал, в комнате повисла тишина и я снова наполнил её кубок. Алёна сделала большой глоток, и мне показалось, что вино и мой рассказ сделали своё дело: её плечи окончательно расслабились, она откинулась на спинку стула, глядя на меня уже не как на чужака, назначенного ей в мужья, а как на близкого человека.

Я накрыл её руку своей ладонью.

— А теперь расскажи о себе, — попросил я мягко.

Алёна удивлённо моргнула.

— О себе? — она растерянно улыбнулась. — Дмитрий, да что обо мне рассказывать? Даже не знаю с чего начать… — Она посмотрела на меня, словно ища подсказки. — Просто ты… ты столько видел, столько сделал. А я? Моя жизнь… она не была такой насыщенной, как у тебя. Стены терема, сад, да поездки в церковь.

— Начни с простого, — улыбнулся я, легонько сжав её пальцы. — Что ты любишь? Что умеешь? О чём мечтаешь, когда никто не видит?

Алёна ненадолго задумалась, глядя на пламя свечи.

— Ну… — начала она неуверенно. — Меня грамоте учили. Батюшка настоял, хоть матушка и ворчала, мол, девке это ни к чему, только ум смущать. А я люблю читать. Жития святых, летописи старые… Там про другие времена написано, про людей сильных.

— Умная жена — гордость мужа, — искренне похвалил я.

Она зарделась от похвалы, и продолжила уже смелее.

— Вышивать умею… Нас всех учат. Но… — она оглянулась на дверь, словно боясь, что её услышит мать, и заговорщически прошептала: — я это дело терпеть не могу! Сидишь часами, спина ноет, глаза слезятся, и тычешь иголкой в одну точку. Тоска смертная!

Я рассмеялся.

— Значит, не буду заставлять тебя рушники вышивать. Купим готовые.

— Правда? — её глаза блеснули озорством. — Ловлю на слове! А люблю я… Коней люблю. Знаешь, когда ветер в лицо бьёт, и ты летишь по полю, и кажется, что ещё чуть-чуть — и взлетишь? Помнишь, как мы на охоту ездили? Ты, я и Ярослав?

— Помню, — кивнул я. — Ты тогда держалась в седле не хуже брата.

— Это был один из лучших дней, — призналась она. — Свобода… Редко удаётся так выбраться. Обычно всё чинно, благородно, шагом… А хочется галопом!

Её лицо оживилось, и глаза засияли. Но вдруг её улыбка погасла.

— Я ведь… я ведь думала, что моя жизнь по-другому сложится, — тихо проговорила она, опуская взгляд на скатерть. — Пётр… Пётр Морозов… Сговаривали нас. Я думала, он достойный человек, а он… — Она запнулась, голос дрогнул. — Изменник, — чуть ли не выплюнула она. — Как можно было…

Я не дал ей договорить. Мягко, но при этом настойчиво, я сжал её ладонь.

— Тише, Алёна, — сказал я, глядя ей прямо в глаза.

Она вскинула на меня растерянный взгляд.

— Давай договоримся. Сегодня мы будем говорить только о нас. Только о хорошем. Не надо тащить сюда предателей и старые обиды. Им нет места в этой комнате. Есть только ты и я. И наше будущее.

Алёна замерла, осмысливая мои слова. Потом медленно выдохнула, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз, и кивнула.

— Ты прав, — прошептала она, и в уголках её губ снова появилась робкая улыбка. — Только ты и я. — Она отставила пустой кубок в сторону. — Скажи, — как-то робко произнесла она. Её взгляд метнулся в сторону огромного ложа, а затем снова вернулся ко мне. — Ты собираешься?..

Она не договорила, но жест её тонкой руки в сторону кровати был красноречивее любых слов. Я наклонил голову, внимательно глядя на её разрумянившееся лицо, и, не удержавшись, усмехнулся:

— А тебе не терпится?

Услышав мои слова, Алёна вспыхнула, как маков цвет. Она прищурилась, в её зелёных глазах мелькнула озорная искра, и она слегка толкнула меня в бок локтем.

— Дурак, — беззлобно фыркнула она, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Ладно-ладно, я больше не буду, — примирительно поднял я руки, хотя с лица так и не сходила улыбка. Я стал серьёзнее, поймал её взгляд и тихо добавил. — Я просто хотел, чтобы у нас всё было по-человечески. Не как обязанность, понимаешь, о чём я?

Алёна на некоторое время задумалась, теребя край скатерти. Видимо, мои слова нашли отклик в её душе, потому что напряжение в её плечах окончательно исчезло. Она медленно подняла на меня глаза, а после сама потянулась ко мне губами.

Поцелуй вышел неловким, но искренним. И через несколько минут я подхватил её на руки, после чего положил на кровать. Алёна оказалась неожиданно лёгкой, несмотря на обилие украшений. Она прижалась к перине спиной, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Я начал раздевать её. Дело это было непростое: шнуровка, тяжёлая ткань летника, расшитая жемчугом, всё это требовало терпения. Но хмель немного раскрепостил Алёну. Она не лежала оцепенев, а даже пыталась помогать мне, приподнимаясь, когда нужно, и распутывая сложные узлы своими тонкими пальцами.

В какой-то момент тяжёлый верхний наряд упал на пол, за ним последовала юбка. Она осталась в одной нижней сорочке из тончайшего отбеленного льна. Ткань была настолько легкой, что мне хватило света единственной оставшейся на столе свечи, чтобы разглядеть, что под ней ничего нет. И силуэт её тела, дразнил воображение.

Я замер, любуясь ею. Алёна заметила мой взгляд и инстинктивно попыталась прикрыться руками, но я мягко отвёл их в стороны и снова поцеловал. И оторвавшись от её губ, я поднялся и стал сам медленно раздеваться. Снял тяжёлый парчовый кафтан, бросив его прямо на сундук, расстегнул ворот рубахи, стянул сапоги.

Алёна смотрела на меня, не отводя глаз. В этом взгляде было любопытство, ведь она никогда не видела мужчину вот так, открыто.

Когда я остался в одних трико, подошёл к кровати. Моё форма отличалась от боярских сыновей, которые в большинстве своём либо заплывали жиром от пиров, либо были жилистыми, но сутулыми. Работа в кузнице, постоянные тренировки с саблей, бег, подтягивание, отжимание, пресс…всё это дало результат. Мне было чем похвастаться и гордиться.

Я подошёл к ней вплотную. И Алёна затаив дыхание, робко провела ладонью по моему животу, касаясь твёрдых кубиков пресса. Её пальцы были прохладными, и от этого прикосновения по моей коже пробежали мурашки.

— Нравится? — спросил я.

Алёна подняла на меня затуманенный взгляд, лукаво улыбнулась.

— Нравится.

Она вдруг потянулась к столику у изголовья, намереваясь задуть огарок свечи, чтобы погрузить комнату в темноту.

Но я перехватил её руку.

— Нет, — твёрдо сказал я.

— Но мне… — снова заливаясь румянцем начала было она. — Как-то… стыдно при свете.

— Нам некого стесняться, — глядя прямо в глаза перебил я её. — Ты моя жена. И ты прекрасна. Я хочу видеть тебя.

Я мягко повалил её обратно на подушки. И, не дав ей возможности возразить, стал целовать, медленно задирая край тонкой сорочки вверх.