Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 25

Я слушал его доводы, и по идее он всё верно говорил.

Ненадолго я задержал на нём взгляд, на языке так и вертелась едкая фраза. Хотелось спросить: «А тебе, Глеб, каково? Тебе, валяющему в кровати саму Великую княгиню, жену Великого князя, не страшно? Твоя репутация не трещит?»

Слова уже готовы были сорваться с губ. Это был бы отличный удар, мгновенно сбивающий с него эту маску праведности. Я мог бы сказать, что видел их. Что знаю его тайну, которая куда страшнее моей маленькой интрижки с женой кожевника. Но я сцепил зубы… Так было поступать нельзя.

Мы в одной лодке. Мы были друзьями и, я надеюсь, что ими и остались. Но если я сейчас раскрою карты, если ткну его носом в его же грех, доверие рухнет.

— «Пусть думает, что его тайна в безопасности», — решил я.

Я глубоко вздохнул.

— Я понял, — произнёс я, кивнув. — Отец твой прав. Как всегда прав. Ради Марьяны, ради девочки… лучше молчать.

— Вот и славно, — сказал Глеб.

— Но одно я тебе скажу, Глеб, — я выпрямился, отлепляясь от стены. — Если ей… если им что-то понадобится. Еда, деньги, защита, лекарь… Сообщи мне. Сразу. Моя дочь не должна ни в чём нуждаться. Я не могу дать ей своё имя, но всё остальное я дать обязан.

Глеб по-дружески улыбнулся.

— Мог бы и не просить, — ответил он. — Она служит моей матери. Матушка в ней души не чает, помогает чем может. И с Анфисой Марьяна очень часто бывает у нас дома. Девчонка растёт на наших глазах, сытая, одетая, в тепле. Мы своих не бросаем, Дмитрий.

Мне стало тепло от этих слов. Несмотря на то, что сам Глеб ходил по лезвию ножа, наставляя рога самому Ивану III, в вопросах дружбы и чести он оставался сыном своего отца. Надёжным…

— Спасибо, Глеб, — я протянул ему руку. — Правда… спасибо тебе. И Ратибору передай мой поклон. За то, что присмотрели.

И он крепко пожал мою ладонь.

* * *

Сборы в обратный путь заняли три дня. Времени мы не теряли. Пока я раздавал Анне Тимофеевне последние инструкции по уходу за Шуйским (а список там был внушительный: от диеты до режима проветривания), мои люди готовили лошадей и припасы.

И наконец-то на рассвете четвертого дня мы выехали. Отряд наш поредел. В столицу, чтобы привезти Великому князю его долю с казанской добычи, отправлялось пятнадцать дружинников, а возвращалось девять. Шестеро остались лежать в сырой земле после той проклятой засады.

Сама дорога домой выдалась на удивление спокойной. Ни разбойников, ни лихих людей, ни даже подозрительных купцов. Словно лес решил дать нам передышку перед тем, что ждало впереди.

В один из вечеров, когда мы разбили лагерь у небольшого ручья, я подсел к костру, где сидел Григорий. Отец задумчиво жевал травинку, глядя на пляшущие языки пламени. Левая рука его уже была без перевязи, но берег он её по привычке.

— Отец, — позвал я.

Он повернул ко мне голову, и в отблесках костра его шрам показался глубже и темнее.

— Чего не спишь, Дмитрий? — спросил он.

— Разговор есть. Не для чужих ушей.

Григорий чуть прищурился, отбросил травинку и кивнул, показывая, что слушает. Сказать было нужно. Жизнь штука непредсказуемая, особенно моя. Сегодня я дворянин, а завтра стрела в горло или яд в кубке. Кто-то должен знать правду.

— Помнишь Марьяну? — начал я издалека. — Дочь Добрыни-охотника, жену Ваньки Кожемякина.

Отец нахмурился.

— Помню. Девка справная. А что с ней? Беда какая?

— Нет, не беда… — я поворошил веткой угли. — Видел я её в Москве. На подворье у Шуйских. Она там при кухне помогает, да у Любавы в услужении.

— И что?

— Дочь у неё родилась, батя. Анфисой назвали.

Григорий хмыкнул.

— Ну, дело молодое. Ванька-то, поди, рад?

— Рад, — кивнул я. — Души в ней не чает. Только вот… — я поднял взгляд на отца и сказал прямо: — Не Ванькина это дочь. Моя.

Григорий замер… даже дышать, кажется, перестал. Он медленно повернул голову, но в глазах его читалось не осуждение, а скорее тяжёлое понимание.

— Уверен? — коротко спросил он.

— Уверен. И Глеб, сын Ратибора, подтвердил. Говорит, вылитая я, только маленькая. Чернявая, глаза мои. Да и сроки сходятся…

Отец помолчал, поглаживая бороду здоровой рукой.

— Дела… — наконец выдохнул он. — Дедом, значит, меня сделал.

— Выходит, так.

— А сама Марьяна что?

— Просила не лезть. Говорит, у них с Ванькой всё наладилось, живут мирно, он не пьёт, ребёнка любит как своего. Если я сейчас объявлюсь с правами… разрушу всё.

— Правильно говорит, — сказал Григорий, и тут же добавил. — Не дура баба.

— Я знаю, батя. Я ей слово дал, что не полезу. Но тебе сказал на всякий случай. Мало ли что со мной случится… Времена нынче лихие. Ты единственный, кто правду знает, кроме семьи Ратибора. Если вдруг нужда какая у них будет, или обидит кто… Присмотри.

Григорий протянул руку и крепко сжал моё плечо.

— Не переживай, Дмитрий. Своя кровь не водица. Если что в обиду не дам. И тайну эту сохраню. Ты меня знаешь… могила.

На душе даже как-то легче стало. И больше мы эту тему не поднимали.

* * *

Через неделю мы увидели знакомые частоколы Курмыша. Ворота распахнулись, и нас встречали как героев, хоть и без лишней помпы. Поприветствовав встречающих, я первым делом направился в свой терем.

Встретили меня жёны моих верных соратников — Марфа, жена Ратмира, и Настасья, жена Доброслава. Они хлопотали по хозяйству, поддерживая порядок в моем холостяцком жилище. А вместе с ними вышла Нува.

Я невольно засмотрелся. За то время, что меня не было, она словно расцвела. Курмышский воздух или спокойная жизнь пошли ей на пользу. Стройная, гибкая, как ива, с кожей цвета тёмной бронзы. И лицом она была хороша, правильные черты, большие глаза. Многие в поселении шарахались от неё, как от чёрта, крестились при встрече, а я видел в ней просто красивую женщину.

— Здра-ств-ситвйте госп-адин, — произнесла она, старательно выговаривая каждый звук, но всё равно безбожно коверкая слова. Видно было, что учит язык, старается.

Я кивнул ей, сдерживая улыбку.

— Здравствуй, Нува. Молодец, лучше говоришь.

Она опустила глаза и тут же принялась накрывать на стол. Пока я умывался с дороги и переодевался в домашнее, на столе уже дымилась каша, стоял кувшин с квасом и нарезанный хлеб.

Что же до Инес, то её и след простыл. Видимо, перебралась к Варлааму, как мы и договаривались. И это, безусловно, радовало, одной проблемой меньше.

Я ел с аппетитом, отвыкнув от простой домашней еды за время боярских пиров и походных сухарей. Нува, дождавшись пока я закончу, так же бесшумно убрала посуду и ушла её мыть.

Не успел я толком перевести дух, как дверь отворилась. На пороге стояли Семён и Богдан.

— С приездом, Дмитрий Григорьевич, — буркнул Семён, опираясь на посох. Нога его заживала, но хромота ещё оставалась.

— И вам не хворать, — ответил я, вытирая руки рушником. — Проходите, садитесь. Рассказывайте, как тут без меня. Справились с задачей?

Они переглянулись, и Богдан, сняв шапку, с досадой шваркнул её об лавку.

— Не справились, Дмитрий Григорьевич. Виноваты.

Я напрягся.

— Что случилось? Говорите толком.

Семён тяжело вздохнул и начал рассказывать:

— Сделали всё, как ты велел. Пустили слух через стражу, что Тишка раскололся и согласился показать место в лесу, где они с подельником серебро прикопали. Разыграли всё, как по нотам. Соглядатаи Лыкова клюнули, мы видели, как они уши грели.

— И? — поторопил я.

— Повезли мы Тишку в лес, — продолжил Богдан. — Охрану взяли, всё как положено. Место выбрали укромное, чтобы, значит, на живца ловить. Думали, Лыков своих людей пришлёт серебро отбивать или Тишку спасать. Засаду устроили. — Он помолчал, желваки на скулах заходили ходуном. — И они пришли. Только не отбивать.