Мазурик (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 37

— Здорово, гвардия, — окликнул я, заходя внутрь.

Старка поднял голову, сощурился и, узнав гостя, кивнул.

— И тебе не хворать, Сеня. С чем пожаловал?

— Дело есть, Осип. Серьезное. Нужна печка.

— Печка? — Он отложил паяльник. — Клади кирпичи, зови печника. Я тут при чем?

— Мне не кирпичная нужна. Мне нужна железная, переносная. Буржуйка.

Старка уставился на меня как на умалишенного.

— Кто? — переспросил он, моргая. — Буржуйка? Это баба купеческая, что ли? Зачем тебе баба железная?

Тут я мысленно хлопнул себя по лбу. Тьфу ты, идиот, эпохи перепутал. Не знают здесь, что такое буржуйка.

— Не баба, Осип, — поспешил я исправиться. — Чугунка. Печь железная, времянка. Ящик с дверцей и трубой, чтобы в окно вывести. Сарай протопить надо, а то парни мерзнут.

Лудильщик почесал в затылке грязным пальцем.

— А-а-а… Времянка… Понял. Склепать-то можно, хитрости великой нет. Только железо нынче кусается, Сеня. Лист кровельный денег стоит, да и уголок нужен, заклепки. Если новую делать — в копеечку влетит. Рублей пять, а то и семь только за материал.

Невольно я присвистнул. Семь рублей за бочку с трубой — это настоящий грабеж. Впрочем, «материал» мы уже начали собирать.

— А дешевле?

— Дешевле — готовую рухлядь купить, — авторитетно заявил Старка, вытирая руки ветошью. — Тебе ж не для красоты, а для тепла?

— Именно, — кивнул я.

— Тогда не дури голову. Сходи на Сенную, в Обжорный ряд, там у старьевщиков битой утвари полно. Или лучше на Александровский рынок дуй. Там черта лысого найти можно. Бывает, печки с прогоревшим дном за бесценок отдают. Дно я тебе за полтинник залатаю, еще сто лет прослужит.

— Александровский… — мысленно повторил я, запоминая нехитрое название. — А еще где?

— На Апрашке, в Ягодном ряду, погляди. Там иногда имущество разорившихся с торгов пускают. Можно за гроши взять вполне годную вещь. А новое железо переводить на времянку — это барство.

Соглашаясь с его доводами, я кивнул.

— Добро, с теплом разобрались, — подался я вперед. — Теперь металл нужен, Осип. Цветной.

— Какой именно?

— Медь. И олово.

Старка подозрительно прищурился.

— Самогонный аппарат, что ли, ладить собрался? Смотри, дело подсудное.

— Хуже, — усмехнулся я. — Гальванику для сирот налаживаю. Учить их буду уму-разуму. Есть у тебя лом? Куплю.

Лудильщик хмыкнул, но лишних вопросов задавать не стал. Покряхтывая, он развернулся на табурете и потянулся к деревянному ящику в глубине верстака. Загремели железки.

— Медь, говоришь… — бормотал он, перебирая хлам. — Ну, вот, гляди. — Он выудил на свет старый, обугленный паяльник с массивным, позеленевшим от времени жалом. — Жало чистое, красная медь. Фунта полтора весом будет. И вот еще… — Мастер указал на сплющенный в блин дырявый медный таз под верстаком. — Таз никуда не годный, только в переплавку. На вес отдам. Пойдет?

— Пойдет, — снова кивнул я. — А олово?

Старка порылся в коробке с обрезками.

— Чистого олова мало, нынче дорого оно. Вот, третник есть. — Он показал несколько тусклых прутков припоя. — Тут олово со свинцом пополам. И ложки вот… Две штуки. Клиент принес лудить, да так и не забрал, уж год валяются. Оловянные.

Весь предложенный товар я быстро сгреб в кучу.

— Забираю все. Сколько?

Старка прикинул на глаз вес добычи.

— Ну… Таз тяжелый… Жало… Ложки… Полтора рубля давай.

Высыпав монеты на верстак, я забрал драгоценный лом. Таз, жало, ложки, прутки. Теперь у нас были анод, сырье для сплава и, главное, надежда на то, что монетный двор заработает.

— А цинк? Нет у тебя цинка?

— Цинка нет, — развел руками мастер. — Весь вышел. Но его достать проще пареной репы. У нас пол-Петербурга цинком крыто.

— Оцинковкой? — уточнил я по привычке из будущего.

— Какой еще оцинковкой? — не понял Старка. — Листом цинковым.

Поняв свою оплошность, я быстро кивнул. Крыши из чистого цинка? Ну да, девятнадцатый век, технологии другие. Тут, оказывается, кроют дома «по-богатому» — сразу цветным металлом. Нужно помнить, где находишься!

— Спасибо, отец, — искренне сказал я. — Выручил.

— Иди уж, «гальваник», — махнул он рукой, возвращаясь к своей кастрюле.

— Осип… — начал я, значительно понизив голос. — Тут такое дело… Еще один вопрос есть.

— Ну? Говори, коль не шутишь.

— Если мне нужно отлить… — запнулся я, подбирая слова, чтобы они звучали безобидно, хотя понимал, что это дохлый номер. — Кругляши. Из свинца с оловом. Небольшие такие, аккуратные.

Сделав паузу, я добавил самую опасную деталь:

— Размером, скажем, с гривенник. Но чтобы совсем чисто было. Гладкие, ровные. И главное — с гуртом. Чтобы ребро было… насеченное.

В мастерской повисла тишина. Только фитиль в коптилке тихо потрескивал да где-то в углу скреблась крыса. Рука Старки, державшая паяльник, замерла в воздухе. Он медленно, очень медленно опустил инструмент на подставку. Шипение остывающего жала показалось мне оглушительно громким.

Лудильщик вытер руки о фартук — тщательно, каждый палец, словно смывал с себя услышанное. А потом поднял голову.

На меня смотрел не добрый ремесленник, который только что продал лом за полцены. На меня смотрел старый солдат. Ветеран Шипки, видевший кровь, грязь и смерть. Его выцветшие, слезящиеся от дыма глаза вдруг стали тяжелыми и колючими. В этом взгляде не было ни удивления, ни вопроса.

Он все понял. Гальваника, медь, олово, «кругляши с гуртом». Я буквально почувствовал, как в его голове с громким щелчком, как затвор винтовки Бердана, весь мой словесный пазл сложился в единую четкую картинку.

— И думать не моги, парень, — тихо, но так, что у меня мурашки по спине пробежали, произнес Старка. — Забудь. Плюнь и разотри!

— Осип, ты не понял, — попытался я вставить слово. — Это для дела, для…

— Да все я понял, — перебил он меня, и в голосе звякнул металл. — Я, Сеня, солдат. Я присягу давал. Императору и Отечеству. Кровь проливал не для того, чтобы на старости лет государеву казну подрывать.

Он сплюнул на земляной пол.

— Воровать — грех, оно конечно. Но голод не тетка, украсть кусок хлеба или мешок с воза — это одно. Тут Бог судья. А вот монету портить, лик государев подделывать — это преступление против державы. Это, брат, иудин грех.

Старка ткнул в мою сторону почерневшим пальцем.

— Кастет тебе сделал? Сделал. Потому как оружие — это честно. Это для драки, для защиты. Мужское дело. А фальшак — это гниль, крысиная возня. Обман, от которого душа пачкается хуже, чем руки от сажи.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Не проси, Сеня. Не буду мараться. И тебе не советую. На каторгу загремишь — полбеды. Совесть потеряешь — вот где беда.

Я смотрел на него и понимал: бесполезно. Никакие аргументы про голодных сирот, про высшую справедливость здесь не сработают. У этого обрубка человека внутри был стержень, который не согнуть ни деньгами, ни жалостью. Для него фальшивомонетничество стояло в одном ряду с изменой.

Это была «красная черта», за которую он не переступит, даже если ему приставят пистолет к виску.

— Я понял тебя, Осип, — медленно кивнул я, поднимаясь с ящика. — Нет так нет. Извини, что спросил.

— Бог простит, — буркнул он, снова берясь за паяльник, давая понять, что аудиенция окончена. — А про печку не забудь. На Александровский рынок иди.

Конечно, я был разочарован — профессионального литья не будет. Старка прав по-своему, и осуждать его я не мог. Принципы — вещь дорогая.

Значит, придется работать по плану «Б» — то есть по плану Кости. Гипс, алебастр, «коленка». Будем лепить формы сами, шлифовать вручную, материться и переделывать. Качество будет хуже, риск — выше, но выбора нет.

Я уже взялся было за дверную скобу, собираясь уйти, когда голос Старки остановил меня.

— Погоди, Сеня, — окликнул он. — Ты думаешь, я просто артачусь да тебя отговариваю? Ты ведь, дурья башка, многого не знаешь, молодой ишшо, глупый, наглый. Поди себя самым умным мнишь, а остальных дураками. Тебя повяжут на первом же полтиннике.