Мазурик (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 32

Оставив ее обживаться, я вытащил воспитателя обратно в коридор. Шутки кончились.

— Хорошо у вас тут, Владимир Феофилактович. Тихо. Что в кладовой?

Тот замялся.

— Надо позвать Ипатыча. Он заведовал всем этим последнее время!

— Ну, значит, зовите!

Вскоре дядька снова предстал передо мной. Услышав вопрос, старик замялся, теребя пуговицу халата.

— Правду говори. Сколько осталось?

Тот поник.

— Муки — мешка полтора. Это дня на три, если хлеб печь с припеком. Круп — на самом дне ларя. Два дня. Масла нет ни капли. Дров — на одну топку.

Повисла капец насколько красноречивая тишина. Через открытую дверь дортуара я видел девочек. Они не играли и не шумели, а просто сидели, бледные, в казенных платьях.

Если сейчас не привезти жратву, они начнут падать в обморок прямо на первых уроках шитья.

— Понятно, — процедил я сквозь зубы. Впрягаться надо уже сейчас.

— Созовите-ка их всех. Буду речь толкать!

— Всенепременно! — тут же засуетился Владимир Феофилактович. — Анна Петровна! Соберите воспитанниц!

Воспитательница женского отделения, невысокая дама с плотно сжатыми бескровными губами, тут же взялась за дело, а я шагнул на середину залы. Владимир Феофилактович мялся у двери, теребил обшлага сюртука и явно не знал, с какой ноты начать эту симфонию выживания. Пришлось брать дирижерскую палочку в свои руки.

— Ну что, дамы! — гаркнул я так, что бледная девочка в первом ряду икнула. — Аттракцион неслыханной щедрости закончился.

Глава 15

Глава 15

— Повара сбежали, каша сама в рот не прыгнет.

Тишина.

На меня уставились десятки глаз. В них читалось не только голодное ожидание, но и откровенная оторопь. Еще бы! Только вчера я был для них просто Сенькой, одним из многих, таким же бесправным сиротой, которого мог выпороть любой дядька. А сегодня стою посреди зала, раздаю приказы, и — что самое удивительное для них — взрослый воспитатель Владимир Феофилактович молча маячит у меня за спиной. В их иерархии мира произошел сбой, и я стал его эпицентром.

— Расклад такой, — продолжил я, жестко рубя воздух ладонью. — Кто хочет сегодня обедать — делает шаг вперед. Кто хочет ждать у моря погоды и питаться святым духом — сидит дальше. Кто смел — тот и съел. Не потопаешь — не полопаешь. Нужны работницы на кухню. Готовить на всех!

Секунда замешательства. Девочки переглядывались, шептались.

От стены отделилась тонкая фигурка. Даша. Она шагнула вперед, глядя исподлобья, но твердо.

И тут сердце кольнуло. Это было странное, тонкое и щемящее чувство, возникшее где-то под ребрами. Словно далекое эхо чужой памяти. Как я, точнее Сенька, тайком таскал ей леденцы и краснел, встречаясь взглядом на прогулке или по дороге в церковь.

Он был к ней неравнодушен.

Тряхнул головой, отгоняя не вовремя нахлынувшее наваждение. Сантименты сейчас — непозволительная роскошь.

— Я готова, — тихо сказала Даша. — И умею готовить. Мама учила… до того как…

— Хорошо, — кивнул я, стараясь говорить по-деловому, но голос предательски смягчился.

— Будешь главной на кухне, хозяйкой. Бери себе в помощницы трех девчонок покрепче, с кем сговоришься. Остальные — на мытье котлов и уборку столовой. И чтоб блестело, как у кота… когти.

Мы прошли на кухню. Здесь царило запустение. Холодная плита, немытые, загаженные кастрюли, пустые полки, гулкое эхо.

Я сунул руку в карман и выложил на грязный стол четыре рубля мелочью и бумажками. Даша смотрела на деньги как загипнотизированная. Для нее, привыкшей, что финансами распоряжаются только взрослые, это было еще одним доказательством того, что я в праве говорить и отдавать приказы.

— Вот бюджет, — сказал я, стараясь не смотреть на деньги слишком тоскливо. — Бери помощниц и идите на рынок. Из парней кого прихвати, чтобы таскали и вас не обижали.

— Что покупать, Сеня? — Она смотрела мне в рот, ловя каждое слово.

— Мяса не бери — дорого, не потянем. Бери костей на навар — они копейки стоят, а бульон будет жирный. Капусты самой дешевой, хоть свежей, хоть квашеной. Пшена или перловки. Сала кусок, самого бросового, для сытности. И хлеба черного, вчерашнего — он дешевле, а в щах размякнет. Потянешь?

— Сделаю, — кивнула Даша, сгребая деньги в кулачок. — Будут щи. Обещаю.

— Вперед! — И покосился на Анну Павловну. — Я надеюсь, вы присмотрите за воспитанницами на кухне?

— Непременно… сударь! — кивнула она, с сомнением смотря в ответ.

— Прекрасно. Владимир Феофилактович, пойдемте вниз. Теперь нам нужна мужская сила.

На первом этаже, в мужском отделении, в коридоре я отловил Вьюна и Мямлю.

— Ты, Шаляпин, — ткнул я пальцем в певчего, — и ты, дружок. Берите еще троих лосей поздоровее. Ипатыч покажет, где ведра. Воды натаскать полную бочку. Потом плиту разжечь.

— А топить чем? — резонно спросил Вьюн, оглядываясь на воспитателя, словно ища у него защиты от моего самоуправства. — Дровяник пустой.

— А голова тебе на что? — рыкнул я. — Во дворе забор старый видел? Гнилой, покосился. Вот его и в топку. В сарае рухлядь всякая. Чтобы через час бочка была полная и дрова заготовлены. Девчонки с рынка придут — растопите. И это… Девочек на кухне не обижать. Узнаю — отмудохаю так, что Жига вам добрым зайчиком покажется. Кстати, а где он?

— Силантий теперь живет при мастерской Глухова! — пояснил Владимир Феофилактович, поморщившись, услышав мой «французский».

— Ну и хрен с ним. Ну, чего стоим? Метнулись живо!

Парни, видя, что воспитатель рядом молчит, мнется и не возражает, сорвались с места.

Пока кухня запускалась, я, махнув рукой семенящему следом Владимиру Феофилактовичу, зашел в административный зал.

Здесь пахло пылью и старыми чернилами.

— Сеня, вы что ищете? — робко спросил воспитатель, видя, как я по-хозяйски выдвигаю ящики стола.

— Инструменты, — буркнул я.

Нашел. Пачка плотной, желтоватой казенной бумаги с водяными знаками. Отлично, выглядит солидно. Несколько стальных перьев. Пузырек с чернилами — почти полный.

Без особых разговоров я сгреб трофеи.

— Сеня, зачем вам казенная бумага? Это же для отчетов…

— Отчеты кончились, учитель, — усмехнулся я, пряча добычу за пазуху. — Теперь начинается эпистолярный жанр. Будем писать «письма счастья».

— Кому?

— Спонсорам, на добровольно-принудительных началах. Привлекать инвестиции. Ладно. Мне пора. Дайте еще ключи, чтобы я… Впрочем, не надо, — оборвал я себя, вспомнив, что легко могу и с черного хода зайти.

— Арсений, постойте. Мне нужно с вами поговорить.

Я обернулся. Воспитатель теребил пуговицу на сюртуке, глядя мне в переносицу.

— Я понимаю, положение наше отчаянное, и, как говорится, голод не тетка. Но прошу вас… умоляю. Не привлекайте воспитанников, и особенно девочек, к делам… сомнительного свойства. К тому, что может повредить их нравственности. И, ради бога, следите за языком. Эти ваши словечки… Это язык каторги и подворотен. Умоляю, не тащите эту грязь в их души.

Смотрел я на него и мысленно криво ухмылялся. Вот же моралист выискался!

— Нравственность, говорите? — тихо переспросил я, шагнув к нему обратно. — Владимир Феофилактович, вы их что, в оранжерее растите? Под стеклом?

— Но они же дети…

— Они уже не дети. Нет у них права на детство, забрали его, — жестко оборвал я. — Социализация мать ее.

— Социа… что? — не понял он.

— Закалка. Ваша задача — не уши им ватой заткнуть, чтоб они не дай бог не услышали нехорошего слова, а показать реально, как металл куется и чем пахнет улица. Они должны знать, где грязь, чтобы в нее не наступить. И не боятся нырнуть в нее с головой, если так надо для дела. Если это спасет жизнь.

Учитель уже открыл рот, но я продолжил, не давая ему вставить и слова.

— Мы покажем им все: и грязь, и кровь, и деньги, и разврат. И покажем, и расскажем… А уж они сами выберут — тянуться к свету или ковыряться в дерьме. Выбора без знания не бывает, учитель. Так что привыкайте. Им же легче будет, они не комнатные цветочки.