Мазурик (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 3

Глава 2

Глава 2

— Слушай, химик… — Я постучал пальцем по столу, привлекая его внимание. — Ты как-то заикнулся, что олово посеребрить можно или синец. Помнишь?

Костя оторвался от созерцания часов, поправил очки и кивнул.

— Гальваностегия? Конечно. Это несложно, если знать принципы. Тончайший слой серебра осаждается на металле… Можно и химическим путем, без тока, но слой будет тоньше. А что?

— А сложно это? — Я прищурился. — Ну, чтобы на вид от чистого серебра не отличить было. Что для этого надо?..

Костя оживился. Он обрадовался возможности блеснуть знаниями, как ребенок новой игрушке.

— Если делать качественно, нужен источник тока — гальваническая батарея. Нужен ляпис — азотнокислое серебро. Цианистый калий, чтобы покрытие было плотным и матовым… Ну и ванна, конечно. Процесс тонкий, но в лабораторных условиях вполне выполнимый.

— И держаться будет крепко? — уточнил я. — Не слезет, если потереть?

— Если поверхность обезжирить и протравить как следует — зубами не отгрызешь, — заверил студент, но тут же нахмурился, глядя на меня с подозрением. — А зачем тебе это? Олово серебрить… Ты что, посуду поддельную делать собрался? Или… монеты?

Я усмехнулся, не отводя взгляда.

— Есть одна идейка, но пока сырая. Не бери в голову. Считай, любопытство.

Отвечать прямо я не стал. Но иметь в рукаве технологию, позволяющую превращать дешевое олово в «благородный металл», — это козырь. На крайний случай.

— Ладно, это музыка будущего. — Я махнул рукой, закрывая тему.

Костя хотел было отказаться, но я остановил его жестом.

— Вот держи пока. — И положил на стол полтинник. Отъедайся.

— Спасибо. Я не подведу.

— Бывай, химик. Береги «луковицу».

Я вышел на улицу, с наслаждением вдохнув вечерний воздух. Дело было сделано. Теперь оставалось только ждать, пока Штырь и компания нароют достаточно «земляного золота».

Обратный путь лежал мимо той же булочной, где я распробовал хлеб. Я-то перекусил, а парни на чердаке небось сухари грызут. А им сегодня ночью лопатами махать.

Подумав об этом, зашел в лавку.

— Хозяйка, давай-ка мне большой пеклеванный. И связку баранок, — скомандовал я, выкладывая монеты.

Получил в руки тяжелый, теплый кирпич хлеба и гирлянду баранок, и на душе стало спокойнее. Вожак должен кормить стаю, иначе какой он к черту вожак?

Ускорив шаг, я двинулся в сторону нашего убежища.

Дверь на чердак отворилась с протяжным скрипом, но никто даже не шелохнулся. Усталость брала свое. В углу на куче тряпья мощно храпел Сивый, раскинув руки — богатырский сон после «трудового подвига». Мелюзга сбилась в кучу, согревая друг друга.

Штырь, забившийся в самый темный угол, сверлил пространство злым взглядом.

Я шагнул внутрь, и вместе со мной на пыльный чердак ворвался запах. Густой, сытный дух свежего хлеба и тмина.

Кремень первым повел носом. Его глаза, только что мутные от дремоты, вспыхнули голодным огнем.

— Пришлый? — Он подался вперед. — Чем это тянет?

— Ужином.

Тяжелый, еще теплый кирпич хлеба гулко лег на дерево. Рядом загремела связка баранок.

Запах сработал лучше любой трубы горниста. Мелюзга зашевелилась, просыпаясь. Даже Сивый всхрапнул, чмокнул губами и разлепил глаза.

— Хлебушек… — прошептал кто-то из мелких.

Я разломил буханку на крупные парующие куски.

— Налетай. Силы нужны.

Пацаны не заставили себя ждать. Хватали жадно, но без драки.

Слышалось только чавканье да хруст баранок.

Один Штырь не сдвинулся с места. Он смотрел на жующих товарищей с кривой ухмылкой, в которой сквозило презрение пополам с завистью.

— Хлебушек… — передразнил он сипло. — Тьфу. Лучше бы штоф принес. Горло промочить, нервы успокоить. А ты все корками кормишь, как монашек.

Я даже не повернулся в его сторону.

— Жуй, что дают, — буркнул Сивый с набитым ртом. — Водка пузо не набьет.

Остальные и вовсе пропустили слова Штыря мимо ушей. Сейчас, когда зубы вгрызались в мягкий мякиш, бубнеж обиженного коротышки никого не интересовал. Штырь сплюнул на пол, видя, что поддержки ему не найти, и, насупившись, отвернулся к стене. Но руку за своим куском все-таки протянул — голод не тетка.

Пока стая насыщалась, я подошел к нашему схрону, где под рогожей лежала добыча с Сенной.

— Кремень, дай перо, — бросил я.

Атаман молча протянул мне стеклянный кусок, обмотанный бечевой.

Я откинул край рогожи. Рулон добротного сукна темнел в полумраке. Хороший материал, плотный. Я отмерил узкую полоску с края — дюйма в два шириной — и с хрустом отхватил ее.

Лоскут отправился в карман. Это будет образец. Тащить весь рулон к Варе глупо и опасно. Затем я порылся в куче тряпья и выудил три шали. Яркие. Бабьи радости.

Остальной хабар: сапоги, картуз, пиджак — я аккуратно прикрыл.

— Пусть лежит, — сказал я скорее себе, чем остальным. — До поры.

И вернул осколок стекла Кремню.

— Я скоро вернусь. Штырь, помнишь уговор? Как стемнеет окончательно — на вал, где лопаты и сетка помнишь.

Штырь что-то буркнул в ответ, злобно вгрызаясь в баранку. Я не стал переспрашивать.

Гончарная улица встретила меня сгущающимися сумерками. Здесь было тише, чем на Лиговке, но это все обманчиво: в подворотнях так же шуршали тени, а из полуподвальных окон тянуло кислыми щами и бедностью.

Нужный дом я нашел безошибочно.

Подойдя к двери, постучал.

Внутри послышалась возня, шлепанье босых ног. Скрипнула задвижка.

Я приготовился увидеть худое лицо Вари, но дверь распахнулась, и я на секунду опешил.

На пороге стояла совершенно незнакомая девица.

Полненькая, сбитая, как деревенская кубышка. Лицо круглое, румяное — но румянец этот мне сразу не понравился. Слишком яркий, «картофельный», какой бывает не от здоровья, а от духоты, жара печи или начинающейся чахотки. Светлые волосы растрепаны и кое-как прихвачены лентой, из прически выбиваются непослушные пряди.

В пухлых пальцах она сжимала иголку с длинной суровой ниткой.

— Тебе чего, мил человек? — спросила, и улыбка у нее оказалась простая, открытая, даже глуповатая. Без той городской настороженности, к которой я уже привык.

— Варя дома? — спросил я, не спеша переступать порог. Рука в кармане на всякий случай сжала кастет — мало ли кто тут теперь живет.

— Так нету Вареньки. — Девица охотно оперлась плечом о косяк, разглядывая меня с бесхитростным любопытством. — Убежала она. К заказчице на Невский, работу сдавать. Уж, почитай, час как нету.

Она шмыгнула носом и вдруг хихикнула.

— А ты кто будешь-то? Братец ее, что ли? Али жених сыскался?

Я усмехнулся. Жених, ага. С кастетом в кармане и ворованным сукном за пазухой.

— Знакомый, — уклончиво ответил я. — По делу я к ней.

Девица окинула меня взглядом, задержалась на свертке с шалями под мышкой. Опасности во мне она явно не увидела. Или просто была из тех, кого жизнь еще не пугала.

— Ну, коли по делу — заходи, чего порог остужать. — Она отступила в глубь темного коридора, махнув рукой с зажатой иголкой. — А то дует с улицы, спасу нет. Я Анфиса, соседка ее. Вместе угол снимаем.

Я помедлил долю секунды, оценивая риски. Девка простая, в доме, похоже, только бабы. Вари нет, но ждать на улице — привлекать внимание городового.

— Ну, раз приглашаешь — зайду, — кивнул я и шагнул в теплое, пахнущее распаренной тканью нутро.

Осторожно присел на край шаткого табурета, стараясь не задеть нагромождение ткани. И только тут заметил вторую девушку.

В дальнем углу на старом, обитом жестью сундуке сидела девица.

В отличие от сдобной Анфисы, эта была сухая и темная, как щепка. Смуглая кожа, черные волосы и глаза — угольно-черные, колючие, с явной цыганщинкой. Она сидела, подтянув одно колено к груди, и нагло дымила папиросой — дело для честной девушки неслыханное. Заметив мой взгляд, криво усмехнулась, выпустив струю дыма в потолок. На месте переднего зуба у нее зиял темный провал.