Мазурик (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 27

— Ну? — не понял он, моргая.

— Булыжник на мостовой — вещь бесплатная и общедоступная. — Носок моего сапога лениво поддел валявшийся под ногами камень. — А французская витрина — целую тысячу стоит.

От моей улыбки Спица невольно поежился.

— Вот ты мне скажи, если мы предложим твоей Амалии выбор: платить нам скромный «налог на безопасность», скажем, полтинник в месяц, или заказывать новое стекло из Парижа каждую неделю… Как думаешь, что выберет ее хваленая немецкая расчетливость?

Глаза Спицы округлились до размеров тех самых пуговиц в его лавке. До него наконец начало доходить.

— Сеня… Ты что, хочешь…

— Хочу справедливости, — отрезал я. — И денег. Очень много денег.

От открывшейся перспективы слегка захватило дух. В воображении уже рисовался Невский проспект как бесконечный океан витрин. Булочные, ювелиры, модистки, кондитерские — сотни сияющих, манящих и невероятно хрупких стекол. Если каждый владелец, дрожащий за свой «хрусталь», внесет в нашу кассу взаимопомощи хотя бы по червонцу… Мы не только приют прокормим. Мы этот город купим, перепродадим и снова купим.

Но начинать следовало с малого. С показательной порки. И Амалия Готлибовна идеально подходила на роль жертвенного барана. Тяжелая рука легла на плечо приятеля.

— Слушай боевую задачу. Завтра идешь на работу как ни в чем не бывало. Если спросят про ожог — отвечай: сам дурак, споткнулся, о печку приложился. Ничего не знай, ничего не ведай. Ты — ветошь. Понял?

— Понял, Сеня. А дальше-то что?

— А дальше… скоро твоей хозяйке придет «письмо счастья». А потом, если она не поймет изящного намека, раздастся звон. Очень громкий и очень дорогой звон французского хрусталя! — закончил я, дружески хлопнув Спицу по плечу. — А теперь по ожогу, — глянул я на него. — Найди подорожник, разотри в кашицу. И на место ожога. Да аккуратно завяжи чем. Завтра картошки раздобуду, говорят, помогает, или мази какой. Все, бывай. Мне еще «флот» к бою готовить надо.

Спица кивнул и, натянув воротник до самых ушей, поспешил. Развернувшись, я зашагал в сторону Невы. Требовалось найти подходящий снаряд. Хотя нет, для первого акта обычный булыжник — это слишком вульгарно. Тут нужно что-то более инженерное. Например, гайка. Тяжелая, компактная и летящая точно в цель. Или… небольшой кусочек свинца?

Добро пожаловать в эпоху организованного рэкета, город Чикаго… то есть Санкт-Петербург!

Глава 13

Глава 13

Расставшись со Спицей, я не сразу пошел к реке. Крюк пришлось сделать приличный, к Расстанной, но оставить «танк» без команды было нельзя.

Двор ломового извозчика Прохорова тонул в ночной тишине. Только из будки сторожа доносился мощный, раскатистый храп.

Я скользнул в приоткрытую калитку.

В глубине двора, под навесом, угадывалась темная фигура. Васян не спал. Он возился у телеги, тихо позвякивая сбруей. Рядом переминался с ноги на ногу огромный силуэт — тот самый гнедой битюг.

— Тпр-р-у, тише ты… — шептал Васян, успокаивая коня.

Я подошел сзади, стараясь не шуметь, но солома предательски хрустнула. Васян дернулся, мгновенно разворачиваясь. В руке у него мелькнула тяжелая железная шкворня.

— Свои, — негромко обозначил я себя, выходя из тени.

— Сеня! — Васян с облегчением опустил железяку и выдохнул. — Тьфу ты, напугал… Я уж думал, хозяин проснулся. Ну что, грузимся? Я коня подготовил, колеса смазал — как по маслу пойдут. Митрич спит, ворота открыты.

Он весь подобрался, готовый рвать когти с этой каторги прямо сейчас.

Я положил руку ему на плечо, чувствуя, как напряжены его мышцы.

— Не сегодня, Вася.

— Чего? — Он опешил, лицо вытянулось. — Ты же сам сказал — ночью… Я уж настроился.

— Планы поменялись, — быстро и четко объяснил я. — Ехать порожняком смысла нет. Груза пока нет, а воздух возить — только рисковать зря.

— Так я ж могу… — начал было он.

— Не суетись. Телега нам понадобится, но не сегодня. Сегодня спи. Завтра работай как обычно, чтоб этот упырь Прохоров ничего не заподозрил. Будь тише воды, ниже травы.

— Да сил нет терпеть его, Сеня! — Васян с досадой сплюнул в солому. — Опять орать будет…

— Потерпишь, — жестко отрезал я. — Зубы сожми и терпи. Все непросто, да и незачем рисковать, когда можно и без этого обойтись. Понял?

Васян помолчал, сопя носом. Ему хотелось бежать, но против моей уверенности он пойти не мог.

— Понял, — буркнул он неохотно. — Распрягать, значит?

— Распрягай. И веди себя смирно. Я забегу на днях.

Не дожидаясь ответа, я растворился в темноте двора так же тихо, как и пришел.

Теперь можно было и самому отдохнуть. День выдался — врагу не пожелаешь, а завтрашний обещал быть еще жарче.

Я шел по ночному городу быстрым, рваным шагом, стараясь держаться тени. Мозг работал.

И постепенно в нем складывалась, скажем так, схема стекольного налога. Красивая, наглая, но требующая серьезной технической подготовки.

Первое — коммуникация. Заваливаться в лавку с угрозами «плати или разобьем» — это глупость, уровень дворовой шпаны. Лицо запомнят, приметы сдадут первому же околоточному. Здесь требовался совершенно иной подход. Анонимность. Короткие, вежливые, но леденящие кровь записки.

Причем писать от руки нельзя. Почерк в деле шантажа — прямая улика. Графологи не лаптем щи хлебают, да и любой мало-мальски опытный сыскарь быстро вычислит автора по характерным закорючкам. Значит — печать.

В памяти тут же всплыл Грачик, свой человек в типографии.

«Литеры, — пронеслась в голове спасительная мысль. — Нужен наборный шрифт. Всего-то пара горстей свинцовых букв. И краска. На худой конец сгодится сажа с маслом. Смастерив штемпель, можно будет стряпать „письма счастья“, как на конвейере. Грачика определенно стоило озадачить».

Второе — карательный инструмент. Когда немка Амалия пошлет вымогателей к своему немецкому черту, должно последовать наказание. Демонстративно быстрое и неотвратимое.

Но как? Бить витрины кирпичом? Глупо. Днем на Невском толпа, и городовые на каждом перекрестке. Ночью витрины обычно защищены ставнями, да и грохот поднимет на ноги половину проспекта. Повяжут прямо на месте.

Надо бить стекла на дистанции. Метким выстрелом с крыши или из подворотни напротив — тихо, незаметно, убойно. Старая добрая рогатка подходила для этого идеально. Свинцовая картечина или тяжелая гайка, выпущенная с двадцати шагов, прошьет французское стекло.

Только вот где взять резинку? Деревянную рогульку вырезать не проблема. Кожаную пятку легко срезать со старого сапога. А вот тяжи… Резина — дефицит, мать его.

Мимо просеменил запоздалый прохожий — господин в котелке и с саквояжем, брезгливо переступающий через лужи. Врач, наверное. При свете газового фонаря на его ногах тускло блеснули мокрые калоши, заставив мгновенно притормозить.

Калоши! Это же чистая резина!

Поначалу обрадовавшись, я тут же мысленно плюнул. Нет, не пойдет. Я хоть и не химик, но понимаю: на калоши идет жесткая, твердая резина. Она дубовая, не тянется. Из нее рогатку не сделаешь. Тут нужно что-то более эластичное, иначе все ладони в кровь сотрешь. Но сам факт того, что резина тут есть, грел душу.

Размышляя об этом, я незаметно добрался до набережной. К сараю подходил тихо, попутно проверяя бдительность собственных часовых.

— Стой! Кто идет? — раздался сиплый шепот из темноты. Из-за штабеля досок вынырнул Упырь, сжимая в руке внушительную дубину. Бдел.

— Свои, — отозвался я, выходя на скудный свет фонаря. — Молодец, глазастый. Исправляетесь.

Внутри сарая царила промозглая сырость. Сентябрь окончательно вступал в свои права, и от близости невской воды тянуло ледяным холодом. Изо рта при каждом выдохе вырывался легкий пар.

Поеживаясь от сырости, я отметил: «Холодно. Так к октябрю здесь все околеют. Срочно нужна печка. Простая железная времянка, чтобы трубу в щель вывести…»