Мазурик (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 23

На окне в глиняном горшке тянулась к тусклому питерскому свету чахлая герань. На столе, покрытом вязаной скатертью, стоял стакан с давно остывшим, светлым — явно спитым — чаем без сахара.

В углу, у печки, в глубоком кресле сидела женщина, кутающаяся в серую пуховую шаль. Увидев нас, она лишь плотнее запахнула ее и вжала голову в плечи, не издав ни звука.

— Прошу, присаживайтесь, — засуетился Владимир Феофилактович, сгоняя кошку с единственного свободного стула. — Право, я не ожидал… Думал, опять с требованием долга пришли.

Он виновато улыбнулся и повернулся к жене:

— Вы будете чай? Анечка, душа моя, у нас гости. Организуй, пожалуйста!

Женщина беззвучно кивнула. Шурша юбками, встала и подошла к маленькой медной спиртовке. Синий язычок пламени лизнул закопченное дно жестяного чайничка. Все это она делала молча, с какой-то обреченной покорностью.

Владимир Феофилактович пододвинул лампу ближе к краю стола, чтобы рассмотреть нас. Желтый свет качнулся и упал прямо на лицо Спицы, который до этого прятался в тени.

Спица поднял голову.

Свет выхватил левую щеку. Багровый, вздувшийся пузырем ожог, выглядел в этот момент особенно жутко.

— Боже милостивый… — Воспитатель замер с протянутой рукой.

Его глаза расширились.

— Что с вами, юноша? — прошептал он, подаваясь вперед. — Это… это откуда?

Спица шмыгнул носом и отвел взгляд.

— Хозяйка… — буркнул он. — Утюгом. За ленту.

— Утюгом? Живого человека? Ребенка? — Владимир Феофилактович побледнел. Его пальцы задрожали, он схватился за край стола, чтобы не упасть. — Да как же так… Это же варварство! Инквизиция! В нашем пресвященном веке…

Он смотрел на обожженное лицо Спицы с такой невыносимой болью, будто этот утюг приложили к его собственной щеке. В его глазах блеснули слезы. Он хотел что-то сделать, чем-то помочь, но только беспомощно оглянулся на пустые полки, где не было ни лекарств, ни еды.

Я смотрел на него и подбивал итог.

Денег здесь нет. Связей нет. Силы нет.

Здесь есть только Совесть. Голая, нищая, болезненная Совесть.

«А Совестью сыт не будешь, — подумал я. — Но это единственное, что у него есть».

Немного отойдя от шока при виде обожженного лица Спицы, Владимир Феофилактович наконец перевел взгляд на меня.

Он медленно снял пенсне, протер его краем халата и водрузил обратно на нос, словно надеясь, что оптика его обманывает. Но нет, я никуда не исчез.

— А ты, Арсений… — тихо, с какой-то горькой укоризной произнес он. — Ты ведь исчез. Сбежал. Как тать в ночи.

Он вгляделся в мое лицо.

— Мы искали тебя, Сеня. Ну… я искал. Спрашивал у городовых, в больницы заглядывал. Думал — все. Сгинул мальчишка. Замерз где-то под забором или лихие люди прибили.

В его голосе не было злости за побег, за нарушение режима. Только страх и облегчение.

— Живой, слава богу… — пробормотал он, оглядывая меня с ног до головы.

Взгляд его зацепился за мою одежду, за уверенную, не ссутуленную позу, руки, ссаженные в недавней драке.

Он, видимо, ожидал увидеть того же забитого, вечно голодного волчонка, каким я был в приюте. А увидел кого-то другого.

— Ты изменился, — растерянно проговорил учитель. — Взгляд… тяжелый стал. Недетский.

Он зябко поежился, плотнее запахивая халат.

— Где ты был, Сеня? Чем занимался? — Он кивнул на мои сбитые костяшки. — Воровал? Разбойничал?

В его тоне сквозила безнадежность. Для него, человека книжного и правильного, мой путь читался однозначно: побег — улица — криминал — каторга. Он уже мысленно меня похоронил, оплакал «бессмертную душу».

— Выживал, Владимир Феофилактович, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Просто выживал. Там, на улице, законы простые: или ты грызешь, или тебя.

Учитель горестно вздохнул и покачал головой.

— Человек человеку волк, да? Это ты хотел сказать? Эх, Сеня, Сеня… Способный ведь мальчик. Арифметику на лету схватывал. Я ведь думал, из тебя толк выйдет, в приказчики выбьешься, а может, и в гимназию… А ты…

Он махнул рукой, словно ставя на мне крест.

— Я не оправдываться пришел, учитель, — твердо сказал я. — И не каяться. То, что я сбежал — это мое счастье. Иначе бы сейчас, как Спица, с утюгом на морде ходил или с голоду пух.

При упоминании Спицы Владимир Феофилактович снова вздрогнул и виновато опустил глаза.

— Да… Да, ты прав, наверное, — прошептал он. — Приют наш… Это яма. Я вижу. Все вижу, Сеня, но что я могу? Я всего лишь учитель. Маленький человек.

— Вот об этом я и хотел поговорить, — перешел я к делу. — О том, что вы можете. И о том, что будет завтра.

Пока Анна возилась со спиртовкой, ожидая, когда закипит вода в жестяном чайничке, в комнате повисла тягостная пауза. Слышно было только тихое шипение огня да шорох платья хозяйки.

— Владимир Феофилактович, — начал я, отставляя в сторону сантименты. Голос мой звучал сухо и жестко, совсем не так, как положено ученику. — Давайте без прелюдий. Кто я и где шатался — это сейчас дело десятое. Я здесь не как ваш воспитанник, которому надо читать мораль. Я здесь как человек, который хочет помочь. И, возможно, спасти ситуацию.

Учитель моргнул, сбитый с толку моим тоном. Он привык видеть во мне ребенка, а сейчас с ним разговаривал взрослый мужик, только упакованный в тело подростка.

— Помочь? — переспросил он растерянно.

— Именно. Но чтобы лечить, надо знать диагноз. Каков реальный расклад? — Я буравил его взглядом. — Без прикрас и надежд на чудо. Сколько у приюта осталось времени?

Владимир Феофилактович нервно дернул плечом. Его пальцы, длинные и тонкие, в чернильных пятнах, начали судорожно теребить пуговицу на старом халате.

— Все… все очень плохо, Сеня, — наконец выдавил он, глядя на синий язычок пламени спиртовки. — Финансирование перекрыто полностью. Мирон Сергеевич проиграл все.

— Это мне известно, — кивнул я. — Что с городскими властями? Государство же должно заботиться о сиротах. Вы ходили в Управу?

Учитель горько усмехнулся.

— Ходил. Обивал пороги. Просил перевести детей в казенный «Приют на Выборгской».

— И?

— Отказ. — Владимир Феофилактович развел руками, и пуговица в его пальцах жалобно хрустнула. — «Лимиты исчерпаны». Так мне заявил чиновник. Говорит, у них там переполнено. Ни копейки больше не выделят.

— Значит, город умыл руки, — подытожил я. — Ожидаемо. Что с людьми?

— Разбежались, — вздохнул учитель. — Кухарки, прачки… Им же месяц жалование не платили. Как только узнали, что денег нет и не будет — в тот же день собрали вещи и ушли. Остались только мы… Я да Ксения Павловна из женского корпуса. Она идейная, сказала — детей не бросит.

— А Ипатыч? — прищурился я. — Этот-то живодер чего не сбежал? У него нюх на жареное. Или надеется еще?

Владимир Феофилактович покачал головой:

— Грех так говорить, Сеня. Некуда ему идти. Он ведь сам из бывших дворовых, ни семьи, ни дома. Он там, при кухне, в каморке за печкой живет уже десять лет. Это его единственный угол. Вот и сидит, охраняет свою нору, боится на улицу нос сунуть.

— Ясно, — процедил я. — Охраняет свой угол, значит.

Я на секунду замолчал, переваривая услышанное.

— Ладно, с этим понятно, — побарабанил пальцами по столу. — Теперь о стенах. Что с самим зданием? Завтра полиция с вещами на выход попросит? Или пристав печать на двери повесит?

Владимир Феофилактович отрицательно замахал руками, да так энергично, что чуть не стряхнул пенсне.

— Нет, нет! Что ты, Сеня! Полиция тут не властна. Здание-то не казенное и не городское. Это частная собственность.

— Чья? — быстро спросил я.

— Князя Шаховского. — Учитель поднял палец, словно указывая на портрет императора. — Покойного, царствие ему небесное. Он этот дом под приют отдал безвозмездно, по духовной грамоте, десять лет назад. Но сам князь преставился этой весной.

— А наследники? — Я сразу ухватил суть. — Они-то что?

— А наследники… — Владимир Феофилактович криво усмехнулся. — Наследники, племянники его сиятельства, сейчас в Баден-Бадене воды пьют или в Париже проматывают остатки состояния. Им не до какого-то облупленного дома на окраине Петербурга.