Мазурик (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 17

Я отступил на шаг, тяжело дыша. Костяшки пальцев, несмотря на кастет, горели огнем, левый рукав намокал от крови.

— А-а-а! — вдруг дико взвизгнул Штырь.

Воспользовавшись тем, что я отвлекся, прыгнул мне на спину.

Я не успевал развернуться.

Но Сивый выручил. Перехватил мелкого прямо в полете, сгребая за шиворот, как нашкодившего котенка.

— Куда⁈ — рявкнул здоровяк.

Рывок — и Штырь, даже не успев пикнуть, пролетел через чердак и с грохотом врезался в угол, в кучу сваленного хлама, подняв облако пыли.

Бекас и Рыжий вжались в стену, сползая по ней на пол. Их трясло. Бой закончился.

Я посмотрел на свою руку. Кожа на костяшках была сбита, кастет в крови. В груди бухало сердце, разгоняя адреналин, и вытер пот со лба.

— Знаешь что, гнида… — прохрипел я, сдерживая рвущееся из легких дыхание и морщась от боли в порезанной руке. — Условия «развода» меняются.

Я вновь поднял кулак с кастетом. Но второго удара не понадобилось: Кремень лежал с нелепо выгнутыми руками и разбитым лицом и глухо стонал. В его мычании уже не было угрозы.

Адреналин начал отступать, уступая место жгучей боли в левом предплечье. Я с досадой глянул на рукав.

Вот же урод…

Добротное сукно было располосовано от локтя до самого манжета. По краям быстро расползалось темное липкое пятно. Куртку было жалко — в ней еще ходить и ходить, а теперь только на Варю надеяться!

— Тряпку дай, — бросил я, не оборачиваясь в сторону замершего Кота. — И воды плесни, если осталась.

Тот встрепенулся, метнулся к ведру в углу, зачерпнул кружкой, другой рукой выудил из кучи ветоши какой-то более-менее чистый лоскут.

Я, морщась, закатал испорченный рукав.

На вид выглядело паршиво — рука была красной от крови, словно мясник разделывал. Но я только хмыкнул. Глаз сразу отличал опасную рану от ерунды.

Плеснул водой, смывая грязь.

Так и есть. Царапина.

Стекло скользнуло по касательной, срезав лоскут кожи, но не задев ни вены, ни сухожилия. Кровищи много, как с резаного поросенка, а толку — ноль. Заживет, даже шрама не останется.

— Жить будешь? — с опаской спросил Шмыга, глядя на красные потеки.

— Не дождетесь, — буркнул я.

Приложил тряпку к ране. Ловко, помогая себе зубами, затянул узел, туго стягивая края пореза. Ткань тут же окрасилась бурым, но кровь остановилась.

Я одернул прорезанный рукав, стараясь не смотреть на дыру, чтобы лишний раз не злиться.

— Все. Концерт окончен. Теперь к делу, — глянул я на Кремня. — Раз уж у нас тут развод с битьем посуды! Придется тебе, «дорогая», вернуть подарки, — бросил я и, резко нагнувшись, ухватил ворот приютского пиджака — того самого, Жигиного. Рванул на себя. Ткань затрещала. Кремень, ослепленный болью, попытался вцепиться в одежду, дернул обратно, будто это была его собственная кожа.

— Отдай… — прохрипел он, отчего на губах запузырилась кровавая пена. — Мое…

— Твое только говно в штанах, — отрезал я и с силой, уперевшись сапогом ему в бок, сдернул пиджак с плеч.

Кремень обмяк, оставшись в одной засаленной, порванной на локтях рубахе. Я быстро обшарил карманы трофея. Пальцы нащупали мятый ком бумаги и тяжесть металла. На ладонь вывалилось нехитрое состояние: синенькая пятирублевка, зеленоватая трешница, два желтых «кенара» — рубля и горсть серебряной и медной мелочи. Я пересчитал их мгновенно, с привычкой кассира.

Выпрямившись, посмотрел на сжавшуюся у выхода группу предателей. Штырь, Бекас, Рыжий и еще парочка примкнувших к ним.

— Забирай своих сучек, и чтобы духу твоего здесь не было. Нет, так начну резать!

Кремень, шатаясь, кое-как поднялся. Глаза заплывали синяками, он метнул на меня взгляд, полный бессильной злобы. Но рот открыть больше не посмел. Остальные потянулись за ним.

— И вот еще что, — окликнул я, когда они уже потянулись к выходу. — Козырю передайте: ключи у меня. Если они ему так нужны — пусть сам придет.

Предатели, подхватив под руки контуженого вожака, который едва передвигал ноги, поспешили исчезнуть. Топот босых ног и стоптанных башмаков по лестнице затих, сменившись гулким хлопком парадной двери где-то внизу. На чердаке повисла тишина.

Воздух был наэлектризован. Оставшиеся: Сивый, Упырь, Кот, вечно сопливый Шмыга и пяток мелких огольцов лет семи-восьми — смотрели на меня во все глаза. В их взглядах читалась смесь ужаса и растерянности. Они только что увидели крах своего мира: старый вожак втоптан в грязь, новым стал Пришлый.

Они ждали.

Набычась, я медленно обвел всех взглядом. Десяток бойцов. Из них половина — дети. Негусто.

— Слушаем сюда, — сказал я негромко, но так, что эхо метнулось под стропила. — Теперь все по-новому будет. Вольнице конец. С этого момента здесь один закон. Мое слово. Я сказал — вы сделали. Без лишних слов, без соплей.

Сивый, тяжело дыша, подошел и твердо встал у моего правого плеча. Он скрестил свои руки-бревна на груди и насупился, глядя на пацанов, будто живая стена. Его безмолвная поддержка весила больше любых угроз.

— Кто не согласен, — я указал в темный провал двери, — выход там. Валите вслед за Кремнем. Прямо сейчас. Никого не держу. Но если остаетесь — идете со мной до конца. Обратной дороги не будет.

Кот нервно сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. Упырь, прищурившись, перевел взгляд с меня на пиджак Жиги.

Никто не сдвинулся с места.

— Мы с тобой, — наконец тихо, но твердо проговорил Кот. — Ты дело говоришь — заботишься, за своих стоишь.

— Добро, — сказал я, пряча кастет в карман. Чувства отступили, остался только голый расчет. — Тогда не теряем времени. Собирайте манатки. Все ценное: еду, тряпки, инструмент — в узлы. Быстро!

— Куда мы, Пришлый? — робко спросил кто-то из мелюзги. — Ночь же на дворе…

— Козырь знает это место, — бросил я, запихивая отобранный пиджак в мешок. — Кремень сейчас очнется, сообразит, что остался ни с чем, и побежит к нему сдаваться. Будет вымаливать прощение, закладывая нас с потрохами. Через час, а то и раньше, здесь будут его «быки». Нам нужна новая нора. Война началась, бродяги. И мы пока в меньшинстве. Уходим.

Мы скатились по черной лестнице, как тараканы, застигнутые кухаркой на столе — быстро, бесшумно, с единственным желанием: исчезнуть в щелях до того, как ударит тапок. Остановившись у арки, ведущей на улицу, я жестом приказал всем замереть.

— Порядок такой, — прошептал я, оглядывая команду. — Упырь, ты первый. Ты у нас глазастый, тебе и карты в руки. Идешь на полсотни шагов впереди. Видишь городового, дворника или загулявшую компанию — даешь знак и ныряешь в тень. Мы за тобой. Двигай на Валаамское подворье, — закончил я тихо.

Упырь, кутаясь в поношенную куртку, которая висела на нем мешком, серьезно кивнул и растворился в темноте подворотни.

— Мелочь — в середину! Не отставать, под ноги смотреть. Кто захнычет — оставлю крысам.

— А мы? — прогудел над ухом Сивый.

— А ты, Иван, замыкающий. И спасибо, брат, — коротко кивнул я ему, глядя прямо в глаза. — Выручил.

Сивый смущенно шмыгнул носом и буркнул что-то невнятное, но плечи расправил гордо. А я про себя отметил: не такой уж он и телок, каким казался. С виду гора мяса, увалень неповоротливый, а реакция сработала быстрее мысли. Перехватил крысеныша в полете чисто, как муху на лету.

Сивый поудобнее перехватывая лямку огромного мешка. На шее у него на веревке болтался закопченный медный чайник. При каждом шаге он издавал глухой, утробный звяк.

— Кот и Шмыга, рядом. Головой вертеть. Все, двинули.

Мы вынырнули на Воронежскую и тут же свернули в лабиринт проходных дворов, уходя в сторону Песков. Путь предстоял неблизкий — версты три, а то и четыре, но по прямой в нашем деле ходят только покойники на кладбище. Приходилось петлять, избегая освещенных проспектов. Лиговка и Невский в этот час хоть и спали, но сон их был чутким. Там могли шататься патрули, лихачи или такие же, как мы, ночные хищники, встречи с которыми нам сейчас были совсем ни к чему.