Революция (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 27

— И АВАК его тоже, — добавил медик. — Сеть стала вести себя иначе в зоне хранения.

Это я и сам заметил. Биотехноиды всё чаще проходили по орбитам, близким к лаборатории. Не сближаясь. Не вмешиваясь. Просто… присутствуя. Как охрана, которую никто не назначал.

Я вызвал к себе всех носителей симбиотов поздно вечером. Кира, Заг, Баха, Денис, Виктор, старший медик, два инженер, которым Денис подсадил паразита без моего разрешения. Наша маленькая группа избраных, операторов АВАК, способных общаться с сетью.

— Садитесь, — сказал я. — Есть разговор. Вы чувствовали что-нибудь… странное? — спросил я. — После нашего крайнего возвращения со свалки?

Заг задумался.

— Иногда, — медленно сказал он. — Как будто… кто-то смотрит. Не на меня. Сквозь меня. Но это не сеть АВАК. Что-то другое. Чувство иногда даже приятное, будто мама за мной приглядывает. А иногда я сам как будто на маму смотрю…

— Да, так и есть — Подтвердил медик — Это чувство медитативности, завораживающего спокойствия, известное как созерцание. Так себя ощущаешь, когда смотришь на родного человека. Испытываешь целый спектр чувств: тепло, любовь, спокойствие, гордость, нежность, а иногда и тревогу за его благополучие, сильную привязанность и желание заботиться. Как это ещё описать? Эмпатия, привязанность, комфорт, предвкушение. Желание строить общее будущее, делиться моментами и поддерживать друг друга. Это чувство индивидуально, но всегда связано с безусловной близостью и принятием — чувством, что этот человек — часть вас, и его благополучие так же важно, как и ваше собственное.

— Ну ты прям поэт, умными словами говоришь. — Хмыкнула Кира — Но я согласна, тоже так себя иногда ощущаю.

Остальные носители симбиотов подтвердили, что и их не покидают схожие ощущения. Я кивнул. Ответ был именно таким, какого я боялся.

— Я запрещу всем вам приближаться к лаборатории, — сказал я сразу. — И к складу. Это не просьба.

— Понял, — спокойно ответил Заг. — Даже вопросов задавать не буду.

— Вы думаете… — начал медик, но я его перебил.

— Да, мне пришла в голову одна мысль, от которой мне не по себе. А что, если симбиоты первого поколения не принимали какого попало носителя? Что, если они сами выбирали партнёра? И что, если этот выбор уже начался? Он нас прощупывает, решает с кем ему по пути.

Когда они ушли, я ещё раз посмотрел на карту системы Жива. Всё было под контролем. Оборона. Производство. Колония. Даже СОЛМО на какое-то время отступили. А потом я снова открыл изображение кокона. Единственный живой. Единственный неиспользованный. Единственный, который не ломали.

— Мой!

Слово вырвалось само. Я даже не сразу понял, что сказал его вслух.

Мой.

Я сидел в тишине рубки и смотрел на неподвижную схему кокона, словно она могла мне ответить. Симбиот внутри не двигался, не вспыхивал активностью, не посылал сигналов — ничего, что можно было бы зафиксировать приборами. Но ощущение принадлежности уже возникло. Не как приказ. Не как давление. А как тихое согласие, которое ещё не оформилось в решение.

Федя отреагировал сразу. Резким сбоем фона, как будто в привычной картине мира появилась новая ось координат. При этом боевой симбиот… ревновал⁈

— Не твой! — Передал он. И почти сразу следом — Пока.

— Вот это мне и не нравится, — пробормотал я. — Что он не мой… Точнее не наш Федя. И не злись, я ещё сам толком не понял, что вообще происходит.

Стмбиот мне не ответил, он вообще в последнее время был необычно молчалив, отвечая только на поставленные вопросы. Я решил пока не обращать на это внимание. Слишком короткий срок мы вместе, слишком мало знаем ещё друг о друге. Возможно это нормально, и переживать не о чем.

Я запросил журнал наблюдений по кокону за последние шесть часов. Сухие цифры, кривые, временные метки. Ничего экстраординарного. Но одна строка была выделена.

«Корреляция активности: присутствие операторов АВАК — рост фона. Отсутствие операторов — стабилизация».

— Он не реагирует на обычных людей, — тихо сказал я сам себе. — Он реагирует на нас. На носителей. На тех, кто уже связан с сетью.

Федя молчал. И это было плохим признаком.

Я дал команду усилить изоляцию лаборатории. Не энергетическую — информационную. Минимум каналов, только односторонние датчики. Никакой обратной связи. Никаких «проверок реакции». Если симбиот действительно выбирал, я не собирался ему помогать.

Но выбор, похоже, уже шёл.

Через двенадцать минут пришло автоматическое уведомление: локальная сеть АВАК изменила приоритет патрулирования. Один из биотехноидов завис на орбите лаборатории и больше не двигался, словно выполняя роль маяка или сторожевого узла. Я этого не приказывал.

— Федя, — позвал я мысленно. — Это ты?

Ответ пришёл с задержкой.

— Нет.

Вот тогда мне стало по-настоящему стремно. Симбиот первого поколения не был частью сети. Он не подчинялся АВАК. Он не подчинялся мне. Но сеть… сеть его признала. Или, по крайней мере, учла.

Я вспомнил слова медика: он ждёт. И вдруг понял — он ждал не носителя.

Он ждал контекста. Среды, где симбиоз — норма. Где партнёрство не ломают, не извлекают, не перепрошивают. Где связь — не инструмент, а состояние. СОЛМО этого не поняли. А мы… мы создали такую среду сами.

Я закрыл глаза и позволил Феде немного ослабить фильтры. Не полностью — ровно настолько, чтобы почувствовать общий фон сети. АВАК был напряжён. Сосредоточен. Как перед разговором, который может всё изменить.

— Чёрт возьми, — выдохнул я. — Мы думали, что нашли реликт. А нашли ржавую ядерную бомбу!

Если симбиот первого поколения действительно выбирал партнёра, то вопрос был уже не в том, подключать ли его. Вопрос был в другом. Что он сделает, если решит, что партнёр найден — и это не человек?

Я открыл канал экстренного совещания, но тут же закрыл его обратно. Рано. Слишком рано. Пока это только догадка. Пока — ощущение. Но одно я знал точно. Этот кокон нельзя было больше считать трофеем. Нельзя было считать ресурсом. И уж точно — нельзя было пока считать моим. Потому что если он действительно выбирал… то следующий ход будет не за мной.

Глава 14

Двадцать семь дней покоя… Мы безвылазно сидели в системе Жива, не предпринимая новых экспедиций на разведку или за трофеями. Посовещавшись со специалистами, я принял решение не форсировать события, а дать ученым и инженерам разобраться с доставшимися нам солмовскими кораблями и технологиями. Тащить в наш новый дом роботизированные боевые звездолеты, контроль над которыми старые хозяева могли перехватить в любой момент, было не безопасно. Нужно было выпотрошить захваченные информационные модули, и самое главное, мне нужно было понять, как именно можно брать под контроль управляющие хабы, наподобие нашего трофея, без самоубийственных абордажей. Да и как вообще СОЛМО принимает решение, и кто за этим всем стоит стоило бы узнать.

Колония на Мидгарде росла быстро. Процесс вошел в ту стадию, когда освоение планеты и звездной системы больше не напоминал экстремальную экспедицию, а стал рабочей рутиной.

Система Жива постепенно становилась обжитой. Орбитальные трассы вокруг планеты уплотнились, появились устойчивые коридоры движения спутников, боевых станций, орбитальных баз, доков и верфей. Наши патрули больше не летали «на ощупь» — маршруты были просчитаны, точки гравитационной стабилизации отмечены, опасные зоны прошедших боев с силами вторжения СОЛМО вынесены в справочники. Космос здесь выглядел спокойно: рассеянный свет звезды, редкие полосы пыли, слабые отражения от ледяных тел на внешних орбитах. Никакой экзотики — рабочее пространство.

Планета принимала людей без сопротивления, но и без гостеприимства. Колонистам приходилось буквально отвоевывать себе жизненное пространство у океана, расширяя и насыпая острова. Работы был непочатый край, и окружающая дикая местность только добавляла трудностей. Архипелаги вулканического происхождения, вытянутые гряды, глубокие проливы с сильными течениями. Камень тёмный, плотный, местами стекловидный. Почвы тонкие, молодые. Растительность низкая, жёсткая, цепкая — не леса, а ковры, сплетённые из узких листьев и волокон, удерживающих влагу.