Последняя граница - Маклин Алистер - Страница 6

Но, проведя быструю мысленную инвентаризацию, он отбросил эту надежду: в кармане не было ничего тяжелее горсти форинтов. Может быть, тогда ботинки – снять ботинок и запустить им Сендрё в лицо, застав его врасплох? Но он понял всю тщетность этой мысли, едва она успела прийти ему в голову: в наручниках незаметно дотянуться до ботинок он смог бы только между ног, а колени у него были крепко связаны… Еще одна идея, отчаянная, но имеющая шансы на успех, появилась у него как раз, когда полковник заговорил – в первый раз за пятнадцать минут после того, как они покинули полицейский пост.

– Вы опасный человек, мистер Буль, – непринужденно заметил он. – Очень много думаете, Кассий, – вы ведь, разумеется, знаете своего Шекспира.

Рейнольдс ничего не ответил. Каждое слово этого человека могло оказаться ловушкой.

– Я бы сказал, вы самый опасный из всех, кого мне когда-либо довелось везти в этой машине, а нескольким отчаянным личностям время от времени пришлось сидеть там, где сейчас сидите вы, – задумчиво продолжал Сендрё. – Вы ведь знаете, куда мы едем, а с виду вас это совсем не волнует. А ведь должно волновать.

Рейнольдс снова промолчал. План мог сработать – шансов на успех достаточно, чтобы оправдать риск.

– Молчать – мягко говоря, невежливо, – отметил полковник Сендрё. Он зажег сигарету и запустил спичкой в вентиляционное окно. Рейнольдс слегка подобрался – как раз такое начало ему и было нужно. Сендрё продолжал: – Надеюсь, вам удобно?

– Вполне. – Рейнольдс подхватил светский тон Сендрё. – Но я бы тоже не отказался от сигареты, если не возражаете.

– Конечно, пожалуйста. – Сендрё был само гостеприимство. – О гостях нужно заботиться – в бардачке рассыпано с полдюжины сигарет. К сожалению, дешевый и малоизвестный сорт, но я всегда считал, что людям в вашем… э-э-э… положении обычно не до разборчивости в таких вещах. Во время передряг сигарета – причем любая – всегда очень кстати.

– Спасибо. – Рейнольдс кивнул на выступ наверху приборной панели со своей стороны. – Это ведь прикуриватель?

– Да. Пожалуйста, пользуйтесь.

Рейнольдс вытянул вперед скованные наручниками запястья, на несколько секунд прижал прикуриватель и затем выдвинул его вверх. Спиральный наконечник светился красным в слабом свете, падавшем сверху. Затем, как раз когда приспособление выдвинулось из панели, руки Рейнольдса разжались, и он уронил его на пол. Он потянулся вниз, чтобы поднять его, но цепь резким рывком подбросила руки вверх в нескольких сантиметрах от пола. Он тихо выругался.

Сендрё рассмеялся, и Рейнольдс, выпрямившись, посмотрел на него. Выражение лица полковника не было злобным – оно было веселым и восхищенным, причем восхищение преобладало.

– Очень, очень грамотный ход, мистер Буль. Я же сказал, вы опасный человек, и теперь я уверился в этом еще больше. – Он глубоко затянулся сигаретой. – Теперь у нас есть выбор из трех возможных вариантов действий. Могу сказать, что ни один из них мне не особо нравится.

– Не понимаю, о чем вы.

– И опять блистательно! – Сендрё широко улыбался. – Недоумение в вашем голосе звучит неподдельно. Послушайте, есть три возможности. Во-первых, я могу оказать любезность и нагнуться, чтобы достать эту штуку, после чего вы постараетесь изо всех сил врезать мне по затылку наручниками. Вы, конечно, оглушили бы меня – и вы ведь очень внимательно, ничем не подавая виду, проследили, куда именно я положил ключ от наручников.

Рейнольдс непонимающе смотрел на него, но уже чувствовал во рту вкус поражения.

– Во-вторых, я могу бросить вам коробку спичек. Вы чиркнете одной, подожжете головки всех остальных спичек в коробке, бросите ее мне в лицо, разобьете машину, и кто знает, что может тогда случиться. Или же вы можете просто надеяться, что я дам вам прикурить – от зажигалки или от сигареты; затем замок дзюдо, пара сломанных пальцев, переход к замку на запястье, и ключ в вашем распоряжении. Мистер Буль, за вами нужен глаз да глаз.

– Вы говорите вздор, – резко ответил Рейнольдс.

– Может быть. Может быть. У меня подозрительный ум, но он помогает мне оставаться в живых. – Сендрё бросил что-то на по́лу Рейнольдсова пальто. – Вот вам одна спичка. Ее можно зажечь о петлю бардачка.

Рейнольдс сидел и молча курил. Он не может сдаться – и не сдастся, хоть и знает в глубине души, что человеку за рулем известны все ответы – ответы на многие вопросы, о существовании которых он, Рейнольдс, возможно, даже не подозревал. В голове у него зародилось с полдюжины разных планов, каждый следующий фантастичнее предыдущего и все с меньшими шансами на успех, и он уже докуривал вторую сигарету – прикурил ее от окурка первой, – когда полковник переключился на третью скорость, бросил взгляд на ближнюю обочину, внезапно затормозил и свернул на проселочную дорогу. Через полминуты на участке проселка, шедшем параллельно шоссе всего лишь метрах в двадцати, но почти полностью отгороженном от него густыми заснеженными кустами, Сендрё остановил машину и выключил зажигание. Затем он погасил фары и габаритные огни, несмотря на лютый холод, опустил стекло и повернулся к Рейнольдсу лицом. В темноте продолжала гореть лампочка над ветровым стеклом.

Ну вот, начинается, тоскливо подумал Рейнольдс. До Будапешта еще тридцать миль, но Сендрё больше не в силах ждать. У Рейнольдса не было никаких иллюзий, никакой надежды. Он видел секретные документы, касающиеся деятельности венгерской политической полиции за год, прошедший после кровавого октябрьского восстания 1956 года, – читать их было кошмаром: трудно было поверить, что сотрудники ДГБ (в последнее время департамент стали называть УГБ) принадлежат к человеческому роду. Где бы они ни появлялись, они несли с собой ужас и разрушение, жизнь, подобную смерти, и саму смерть – медленную смерть стариков в лагерях для спецпереселенцев и медленную смерть молодых в исправительных лагерях, где заключенные превращались в рабов, быструю смерть от казней без суда и следствия, смерть с безумными криками тех, кто не выдерживал самых отвратительных пыток, когда-либо придуманных как воплощение зла, затаившегося глубоко в сердцах сатанистов-извращенцев, находящих свое место в политической полиции диктаторских режимов по всему миру. И ни одна тайная полиция в наше время не превзошла и даже не сравнялась с венгерским ДГБ в чудовищных зверствах, бесчеловечной жестокости и всепроникающем терроре, с помощью которых он держал потерявших всякую надежду людей в страхе и рабстве: он многому научился у гитлеровского гестапо во время Второй мировой войны и усовершенствовал эти знания у своих нынешних официальных хозяев, НКВД России. Но теперь ученики превзошли своих учителей, разработав изощренные и гораздо более эффективные методы устрашения, от которых волосы на голове дыбом встают и которые другим и не снились.

Но полковник Сендрё еще не наговорился. Он повернулся, взял с заднего сиденья сумку Рейнольдса, поставил ее себе на колени и попытался открыть. Но замок на ней был заперт.

– Ключ, – попросил Сендрё. – И не говорите мне, что его нет или что вы его потеряли. И вы, и я, как мне кажется, господин Буль, уже давно прошли этот детсадовский этап.

Так и есть, мрачно подумал Рейнольдс.

– В пиджаке, в кармашке бокового кармана.

– Достаньте его. А заодно и ваши документы.

– Мне их не достать.

– Позвольте мне.

Рейнольдс поморщился, когда ствол пистолета Сендрё уперся ему в губы и зубы. Полковник вынул бумаги из его нагрудного кармана с профессиональной ловкостью, которая сделала бы честь опытному карманнику. Через секунду Сендрё уже сидел на своей стороне машины, а сумка была открыта: почти мгновенно, не задумываясь, он вскрыл холщовую подкладку, извлек несколько сложенных вдвое документов и стал сравнивать их с теми, что достал из карманов Рейнольдса.

– Так-так-так, господин Буль. Интересно, очень интересно. Подобно хамелеону, вы моментально меняете свою личность. Имя, место рождения, профессия, даже национальность – все меняется в одно мгновение. Поразительная способность к перевоплощению. – Он изучал два комплекта документов, держа по одному в каждой руке. – Каким же из них нам поверить, если им вообще можно верить?