Перерождение (СИ) - Билик Дмитрий - Страница 3

Воробей наконец улетел от меня на значительное расстояние и сел на плечо незнакомцу. Очень странному, к слову. Я чувствовал его промысел, некогда невероятно сильный, но теперь будто обмелевший. Создавалось ощущение, что с каждой секундой он продолжает терять его, словно он смертельно ранен. А между тем оболочка была цела.

Все изменилось, когда человек не поднял голову. И я ужаснулся, потому что знал его. Не человека, нечисть, которая здесь, пусть и в парке, но окруженным людьми, не должна была находиться. Ибо леший покинул свои владения.

Я бросился навстречу моему рубежному другу, который буквально рухнул мне на руки. Лицо его пожелтело и смотрелось как погребальная маска, губы потрескались, словно он несколько дней шел по пустыне, сам хозяин леса высох, уменьшился в размерах и готовился вот-вот отдать богу душу.

— Батюшко, как же ты тут? Зачем?

— Беда, — слабо пошевелил он губами. — Черти… Предали… Неживые.

Но я уже не слушал его, ломанувшись в сторону библиотеки. Потому что там было единственное, что меня интересовало. А именно — двери.

От автора: Друзья, вот мы и добрались с вами до последней книги о приключениях Моти. Какая она будет — решать в том числе вам, потому что читатели довольно сильно влияют на процесс написания черновика. Чуть попозже напишу о том, как будет проходить работа над этой книгой. Здесь, скорее всего, возможны определенные изменения. Приятного чтения.

p.s. Лайки и комментарии приветствуются.

Глава 2

Многие современные родители пытаются уберечь детей от всяческих психологических травм. Не могу сказать, что в моем детстве было все в точности до наоборот, но о таких пустяках серьезно не задумывались.

К примеру, самое большое эмоциональное потрясение было связано как раз с библиотекой Алвара Аалто. В третьем классе мы туда пришли на какую-то экскурсию от школы — какую именно я запамятовал, зато запомнил все остальное. Этот день рельефной печатью оставил след в моей детской душе. Не проходило и года, чтобы я не проснулся в холодном поту, переживая все заново.

Как сейчас помню, был дождливый осенний день, разве что на улице оказалось теплее, чем теперь. Мы, веселые гомонящие школьники, гурбой ввалились в библиотеку, в которой я был в первый раз. Белоснежные стены, высокие потолки, окна во весь рост — все это покорило меня, ослепило и придавило. Я сам не заметил, как растерялся и пошел вперед, не в сторону зала с висящим рельефным потолком из дерева, а напрямую, в читальный зал, оставляя за собой грязные подтеки.

Я не помню, что именно говорила женщина, выскочившая навстречу. В памяти осталось лишь ее раскрасневшееся лицо с трясущимся подбородком и глазами, полными ярости. Она казалась мне настоящим цербером, мифическим существом, от которого нет спасения. Больше всего мне тогда хотелось стать маленьким и куда-то спрятаться. Так финский модернизм у меня в сознании соединился в русской суровостью, оставив в детской душе глубокие шрамы.

Именно сейчас я почувствовал их легкую пульсацию, как только подбежал к прозрачным дверям. Почти как Гарри Поттер, ощущающий приближение своего злейшего врага, которое проявлялось в виде ужасной головной боли. Все пережитое на мгновение всколыхнулось в душе, шутка ли, прошло лет пятнадцать, а я с тех пор ни разу не был в этой библиотеке. Правда, не намеревался исправлять это и сейчас. Имелись дела поважнее, чем закрывать детские гештальты, искать ту самую тетеньку, которая, вполне возможно, уже на пенсии, учить общению с маленькими детьми и прочее. У меня на руках загибался леший.

Поэтому я вытащил ключ, так сильно приложив к высокой стеклянной двери с массивной ручкой, что услышал жалобный скрежет. Вроде как внутри даже встрепенулся кто-то из библиотекарей, да только мой хист бережно отвел глаза. А после, когда портал заработал, я уже бросился в него, а за мной шагнула Юния.

Вывалились мы возле знакомого рассохшегося пня, который для меня давно стал чем-то вроде алтаря для подношений. Я бережно положил лешего на землю, словно боялся, что тот сейчас рассыпется на части. А после коснулся ладонями сморщенного и крохотного тела местного хозяина.

И вроде бы все было не так уж плохо — промысел, точнее его немногочисленные остатки, плескались внутри оболочки, больше не стремясь ее покинуть. А чуть погодя стало ясно, что хист медленно, но вместе с тем неотвратимо притягивает множество частичек силы из окружающего пространства. Собственно, это именно то, на что я и надеялся — лес должен излечить батюшко.

Я разве что хотел чуть ускорить приближение этого радостного момента. И даже уже почти влил немного собственного хиста в тело лешего, когда вдруг встретился с серьезным взглядом своего древесного товарища. Батюшко смотрел сердито, словно даже гневаясь, тут невольно забудешь, что хотел.

— Не надо, Матвей, — сказал он наконец глухим, будто говорил из подвала, но вместе с тем своим голосом. — Это уже лишнее. Тебе силы самому понадобятся.

— Ты зачем в город поперся? Это же самоубийство.

— Крендели закончились, — хмуро улыбнулся леший. Вышло, правда, так себе. — Я же тебе говорил, неживые. Ты меня слушай внимательно и не перебивай. И обещай сначала дослушать, а потом уже действовать. Пара минут ничего не решит, а ты и без того успеешь дров наломать. Чего смотришь, говорю же, обещай!

Я тяжело вздохнул, ну что за детский сад штаны на лямках? Он бы еще ляпнул что-то вроде: «Матвей, скажи, из-за кого тут чуры все проходы закрыли? Скажи, я честно ругаться не буду». Однако вместе с тем я понимал, что сейчас самое главное успокоить лешего. Он же вон чего выкинул, чтобы со мной встретиться.

— Обещаю. В смысле, даю честное и благородное слово.

— Благородное-то там сс… откуда взялось? — искренне удивилась Юния, чем заслужила мой неодобрительный взгляд.

Молчала бы. Давно ее стали в приличные общества брать?

— Хорошо, — не обратил леший никакого внимания на реплику лихо. — Виноват я. И язык мой болтливый, сам же понимаешь, в лесу поговорить не с кем, а твой ежовик, парень, конечно, язвительный и с характером, но довольно умный. У меня лет пятьдесят такого собеседника не было.

— Батюшко, я невероятно рад положительным изменениям в твоей жизни, но мне кажется, что в этом повествовании мы никуда не движемся.

— Хорошо, хорошо. Так вот… У леших между собой тайн нет, скорее даже наоборот, каждый хочет перед соседом похвастаться. Вот и пошел слух, что Оковецкий лешак вроде как у себя грифониху подселил. У него грифоны и раньше были, да только самцы, а теперь и пара нашлась. Сам понимаешь, событие важное.

Я кивнул. Более того, внутри все напряглось, словно я состоял из одних перетянутый гитарных струн, потому что мне стало ясно, о ком пойдет речь.

— Почему Оковецкий? — не понял я. — Он же вроде Тверской.

— А что, в тверских землях один леший, что ли? Много их, а Оковецкий родом из деревни Оковцы, оттого и называют его так. Старый леший, сильный, пусть и не чета нашему Приозерскому, а владения у него все же больше.

— Так что там про грифониху? — начинал я уже нервничать, потому что понимал, ничем хорошим этот разговор не закончится. Полез бы разве леший в город сообщить, что с Кусей все в порядке и мне не надо переживать. Так, он же вроде что-то говорил про неживых!

— Расхвастался Оковецкий леший об этом так, что каждый последний леший о том теперь знает. Я же говорю, мне скучно, а ежовик вроде правой руки. И решил с ним поделиться. Кто ж знал, что нас черти подслушивают.

— Блин, батюшко, вот любишь ты тянуть резину. И что эти черти?

— Пошли к неживому. Тот, который главный, самый старый. Ты от него в прошлый раз сбежал. Я к нему даже не суюсь, хоть и в моем лесу обитает. Себе дороже. Сила в нем небывалая, пусть и плохая. В общем, пошли и все растрепали. Что есть, дескать, в тверских землях грифониха, которая может дать потомство. Да только сгинули черти. И Семен-большак и кто с ним был.