Журнал «Рассказы». Темнее ночи - Станиславская Елена - Страница 13

Договорить он не успел. Хмельной шиш плюнул ему в очи и в свободное от злыдня ухо.

– Подывысь на полати. – Иван повиновался его писклявому голосу. – Бачишь, там твоя жинка в раскаряку лыжить пыд сосидом. Чуешь, як стонэ? Срамота. Совсим стыд потеряла. Муж у хати, а вона с сосидом любыться. Что люды казать будуть? Ох, позор на твои голову, Ванька, ляже. Смиятися над тобой будуть да плюваться в твою сторону.

Иван смотрел залитыми слюной глазами и видел, как пыхтит на Марусе молодой сосед Данила. А забитым слюной ухом слышал женины стоны.

– Ах ты ж сука блудливая!

– Да шо ты словамы их, Ваня. В сенях сокира стоить. Ты возьмы еи да обухом посильнее…

Иван кое-как поднялся на непослушных ногах и кривой походкой двинулся в сени. Маруся все плакала, кормя навеянным горем злыдня. Не слышала она ни плача сыночка, ни шагов мужа, ни ругани его.

Мавка повернула Ваську к полатям, чтобы он увидел, как хозяин занес топор над хозяйкой.

Но тут распахнулась дверь, впуская в хату домовых со всего села. У каждого в руках было по мечу размером с маленький ножик. Десяток домовых прыгнули на Ивана. Случись это на секунду раньше, не хлюпнула бы голова Маруси, расколотая топором.

Дюжина мечей вонзилась в хмельного шиша. Засвистело, и полетели во все стороны отрубленные его кусочки. Ни один не долетел до пола, осыпались пылью.

Крикса отпрянула от младени вверх, снова подернув собой потолок.

А потом лучина затухла, и в хате воцарилась тьма.

Васька почувствовал, как разжались пальцы на загривке. Приземлился на лапы. Видя в темноте лучше большинства присутствовавших, прыгнул в колыбельку и накрыл собой Никитку.

Звенели мечи, стонали злыдни, кричали домовые: кто в кураже битвы, кто от боли, когда мавка давила их, точно перезрелые сливы.

Ночница плюхнулась с потолка, обернулась мышью летучей и уже вылетела было из хаты, когда вцепились в нее лапы Хвостика. Хрустнула в его пасти голова. Обратно в навь она превратилась лишь затем, чтобы отправиться вслед за хмельным шишом.

Мавка верещала, когда ее находил очередной меч.

Васька решил, что дитятку больше не угрожает ничего, и выглянул из колыбельки. Увидел домовых, почти слепой толпой рубящих мавку. Увидел Хвостика, наблюдавшего за этим у двери. И увидел покрытую шерстью руку, что высунулась из сеней. Васька громко зашипел Хвостику, но было поздно. Рука схватила того за хвост. И пока Васька бежал на помощь другу, черт вошел в хату и со всей силой приложился визжащим Хвостиком о стену.

Васька прыгнул, вцепился черту в морду, царапнул, вгрызся. Ощутил смердящую горькую кровь. Почувствовал боль чуть ниже шеи, хруст и полетел через всю хату, превратившуюся в поле брани.

Упал. Боли почти не было. Попытался встать, но лапы больше не слушались. Все тело отказалось подчиняться.

В углу загорелась икона, вновь наполняя хату светом.

В это время черт, размахивая мертвым Хвостиком, точно булавой, принялся бить домовых. Мавка больше не верещала. Смеялась злым смехом. От иконы пламя медленно поползло по стене.

Откуда-то появилась мышь и укусила Ваську на нос. Запищала снова о царстве навий и мышей, через каждое слово вонзая в рану зубы. Васька же мог только мяукать от боли.

Мышь упивалась этим так сильно, что не заметила, как подполз к ней раненый домовой, тот самый, который жил в хате с Хвостиком, замахнулся мечом и располовинил ее одним ударом.

– Да, Васька, опрофанились мы, – зашептал тот, сплевывая кровь. – Без нас село сгинет. У людей ума не хватит оберегами защититься. В лесу волколаки воют. От речки мавки идут. Мы, пока сюда бежали, двоих изрубили, и упыря одного. А ты сам знаешь, сколько в божедоме заложных накопилось. Не все, суки, там гнили, а выжидали часу подходящего. Дождались. Разгуляется нечисть. Они ж чуют такие места, как приключения сидальницу. – На его лице расцвела кровавая улыбка, покоробилась в болезненной судороге и тут же увяла. – Мор придет. Люд помрет. У тебя еще одна жизнь осталась. Печной тебе, небось, не сказал, дабы не огорчать, что тебя тогда котенком утопили. Так вот, еще одна жизнь у тебя осталась. Не знаю, когда ты родишься и где, но помнить будешь, что тут сталось, и расскажешь там всем, чтобы наши ошибок таких впредь не повторяли.

С этими словами домовой опустил ладонь на порванный нос Васьки. Прикосновение уняло боль.

– Живи, Васька, и помни.

Добрая сила перетекла из домового в Ваську, и через миг дух дома истаял призрачной дымкой, оставив черного кота смотреть, как мавка с чертом уходят прочь. Слышать, как ревет в колыбельке беспомощный Никитка.

Пламень жрал дерево. Мертвые домовые корчились на полу, обращаясь в ничто.

Бездвижный Васька плакал. Плакал по Печному, по Марусе, по Хвостику, по всем домовым, окончившим земное поприще, по обреченным сельчанам, по Мурке и ее рыжим котятам.

Но больше всего плакал он по Никитке, которого не мог спасти.

И как же радостно ему стало, когда, закашлявшись, Иван пришел в себя. Когда он достал из колыбельки Никитку и, прижимая его к себе, чтобы укрыть от огня, выбежал из хаты.

Хата до петухов костром светить будет, а нечистые от такого предпочитают держаться подальше. Да и люди на пожар сбегутся. В толпе Иван с Никиткой целее будут.

А утром, дай бог, Иван додумается унести сына подальше от обреченного места.

– Дима, ты совсем дурак или прикидываешься? Ну куда нам еще и это в квартиру? Тебе Русланчика мало?

– Не ругайся, Мась. Зима же скоро. Он или замерзнет, или от голода сдохнет.

– Угу. А так я его одной сиськой кормить буду, а второй укрывать. Спасибо, я пас.

– Не перегибай. Я ему завтра на рынке потрохов куплю.

Черный кот сидел на коленях Дмитрия и басовито урчал, не взирая на скандальные интонации людей.

– Конечно, я просто забыла, что ты у нас миллиардер, чтобы котам харчи отдельно покупать.

– Значит, супом своим буду делиться.

– Ага, супом. Будет он его жрать. Ты посмотри на эту морду. Сразу видно, что он к хренискасам всяким привык.

– Сама приглядись! Он худой, как глист, такой супу…

– Вот! Это его сейчас от глистов надо обработать. Прививки купить.

– Куплю.

– Лучше бы Русланчику памперсов про запас купил.

– Знаешь, Русланчику тоже в плюс пойдет, если в квартире животина будет. Я где-то слышал, что это снижает возможность развития аллергии.

– Вот! – Маша ткнула указательным пальцем вверх. – А что, если у Русланчика аллергия на котов?

– Точно.

– Вот видишь!

– Нет, я о другом. Кажется, я понял, почему Русланчик плачет, когда твоя мама к нам заходит. И сопельки у него начинаются.

– Дим, ты реально дурак?

– Нет, Мась. Просто осточертело, что ты меня постоянно пилишь! Он будет жить с нами, и точка!

– Я тебя пилю? – Маша затрясла головой.

Урчание смолкло. Дмитрий почувствовал, как напрягся кот, как кожу кольнули коготки.

– Тихо, тихо. Тетя не такая уж и страшная!

– Ты прикалываешься?

– Ну прости, Мась.

Кот зашипел.

– Да пошли вы оба!

Маша выскочила из кухни.

Кот проводил ее взглядом, наблюдая, как в такт шагам на ее затылке подпрыгивает серый пузырь.

– Ну, брат, это ты зря, конечно.

Дмитрий погладил кота и вернул урчание.

Из другой комнаты послышался голос Маши:

– Говорит, что пилю его. Представляешь?! А сам блохастого кота притащил. Да ты что, я пока ему объясняла, что нужно кота в приют отдать, штуки три на пол спрыгнуло. Я сама видела. Ага. А воняет как!

– Вот так и живем, – вздохнул Дима. – Нет, раньше она нормальной была. Это в последнее время ее понесло. Сам понимаешь, с ребенком целыми днями. Русланчик. Красавец. Весь в меня. Я вас познакомлю, но сначала тебя нужно выкупать, а то про запашок Масяня правду сказала.

Дмитрий предложил назвать кота Дартом Вейдером или просто Вейдером. «Да хоть сраным Готом», – отмахнулась Маша, но строго-настрого запретила подпускать кота к ребенку.