Журнал «Рассказы». Темнее ночи - Станиславская Елена - Страница 1

Елена Станиславская, Алексей Провоторов, Мара Гааг, Андрей Миля, Татьяна Верман, Олег Савощик, Володя Злобин, Екатерина Годвер, Денис Гербер, Анатолий Уманский, Ирина Родионова, Ольга Цветкова, Денис Приемышев, Тина Берр

Темнее ночи. Литературный журнал Рассказы, специальный выпуск

Сказки для маленьких девочек

Елена Станиславская

Матушка велела не медлить и выходить нынче же, в полночь.

Рута артачиться не стала. Знала, что без толку. Набросила накидку, надела чепец, а пока натягивала сапожки, украдкой ощупала тайный карман с внутренней стороны голенища.

Нож был на месте. Рута выдохнула.

– Вот лекарство для бабушки Фелонии. Вода на дорогу. И ольховый гребешок на удачу… – Матушка вынесла корзину и, откинув полотенце, принялась показывать, что внутри. На миг сбилась, замялась, но продолжила: – А еще хлеб, что спекла вчера. Подкрепишься в дороге. До бабушки путь неблизкий.

Тут уж у Руты все сомненья отпали: хлеб – верный знак. Ухватившись за ивовую ручку, она снизу вверх поглядела на мать. Глаза горели – Рута чувствовала, как жжется ее взгляд, как сверкает внутренний костер, как пекутся глазные яблоки в подступающей соли.

Спросить? Да на кой! Правды все равно не дождешься, а вранья, спасибо, покушала вдоволь. Не ты ли, матушка, приговаривала, поглаживая дочерние кудри: «Не отдам, не отдам»? Не ты ли плевалась, завидев из окна Серую Шубку: «Чтоб тя диавол побрал, диавол побрал»? Так вот – отдаешь, матушка. И диавол не помог. И Бог. И царь лесной.

А может, нету их вовсе – высших сил. Сказки все это для маленьких девочек.

Скрипнув зубами, Рута крепче стиснула ручку корзины и дернула на себя. Выпустив ношу, матушка отступила на шаг. Очи долу, морщина между бровями. Руки вдоль тела висят, точно мокрые тряпки. Не от воды мокрые, от крови. Глядишь, вот-вот забарабанит по полу багряная капель. А чья кровь-то? Дочерняя.

Молчит матушка – ни слова, ни полслова. Только губы покусывает осколками темных зубов. Рута выждала немного – может, хоть попрощается? – и толкнула дверь. Мать даже в спину ничего не сказала.

Иль надеется, что гребешок подсобит? Ох, сказки-сказочки.

На ум сразу пришла Хелика. Напрасно подруга верила в легенды. Раз ее гребешок не выручил, Руте и подавно не стоит ждать чуда. Есть у нее другой помощничек. Понадежнее, поострее.

Смахнув злые слезы, Рута пошагала прочь от дома. От черепицы, что укрывала ее. От печки, что согревала в самый лютый мороз. От их с Хеликой альбома, куда по очереди зарисовывали местные травы, ягоды и грибы. Рута думала, с каждым шагом будет лишь тяжелее, но чем дольше шла, тем меньше хотелось повернуть назад. Рвались от быстрого шага лесные паутинки, мерцающие в свете луны. Рвались и незримые нити, что привязывали к дому.

Рута не боялась, что сразу встретит кого-то из братии, но все равно поразилась тишине и мертвости редколесья. Ни ночная птица не вскрикнет, ни жаба из топи голоса не подаст. Лишь подошвы шуршат по прошлогоднему опаду да поскрипывают над головой кривые голые ветки. У них та же болезнь, что у бабушки Фелонии. Старость. А от нее, как известно, нет лекарства.

Воздух, прохладный и пряный, сперва остудил, а после вскружил голову. Еще легче стало, еще спокойнее. Рута решила, что не пойдет к Фелонии – бог с ней, со старухой. Может, она померла давно. Ясно же, что матушка затеяла. Сговорилась с Серыми Шубками за спиной у Руты.

Она усмехнулась и подумала: «А вот испорчу им праздник. Сильно испорчу. И начну прямо сейчас, на кой ждать? Сперва хлеб, потом мясо».

Миновав ручей, она отсчитала десять раз по десять шагов, опустилась на корточки и ощупала землю под дубом. Сухо. Откинув в сторону две палые ветки, чтобы не кололи сквозь накидку, Рута села и привалилась к стволу. Рука скользнула под полотенце. Пальцы наткнулись на жесткое, прохладное, колкое – гребешок. Проведя по зубчикам, Рута скривила рот.

Тотчас вспомнилась Хелика: как они бегали в малолетстве на полесье – дышать парами кровохлебки для успокоения нервов и крепкого сна. Рдяные цветки щекотали лицо, подруга сжимала Рутину ладонь и шепотом пересказывала древние легенды о Лесном царе. Братия запрещала верить в него. Говорить о нем – тоже. А Хелика не боялась, говорила да верила, и Рута млела о гордости, что подруга делится с ней сокровенным. Млела, но виду не показывала.

– Царь наш – лесной, ольховый, – говорила Хелика, – добр по-своему. Не как Серые Шубки. Он не берет больше, чем ему надобно.

– Он ворует детей. – Рута кривила губы. – Разве не так говорится в твоих сказаниях?

– Не ворует. Спасает.

– От кого? От Шубок?

– И от Шубок тоже. От горестей взрослой жизни.

– А с ним-то, думаешь, больно радостно? Вечно в лесу жить.

– Да ты посмотри, какая тут красота. Я бы не отказалась. Каждую ночь у Царя пиршество и хороводы. Чем плохо?

– Забрал бы всех тогда, раз так.

– Он только тех спасает, кто душой чист. – Хелика вздыхала. – А взрослые – не такие.

– Так чего ж ты! Проведи гребешком по волосам – и дело с концом, – с ухмылкой подначивала Рута. – Явится Царек, заберет тебя. Уж ты-то у нас чище некуда!

Хелика улыбалась – так, словно знала что-то, – и у Руты екало сердце. Чего доброго, послушается подруга, призовет Царька. Спеша развеять собственные слова, Рута фыркала:

– Сказки все это. Для маленьких девочек.

А Хелика звенела в ответ:

– Может, и сказки. Да в них намеки.

Детство тогда казалось вечным. А все, что кажется вечным, заканчивается слишком быстро.

Отложив гребешок, Рута достала хлеб.

Он был круглый, сероватый, с темными прожилками. Матушка добавила в жито резаных грибов. Позаботилась, чтобы Серым Шубкам было вкуснее. На языке загорчило от обиды. Рута сплюнула.

«Все, хватит дурью маяться. Делай уж, что надумала», – подогнала она себя. Шубки разозлятся из-за подпорченного обряда, да и пускай. Кто злой – тот слепой. А Руте только того и надо, чтоб Шубки глаз лишились.