Личная ассистентка для орка (СИ) - Мадьяр Рина - Страница 14

— Ты помнишь план? — его голос, низкий и глубокий, как гул далекого пресса, прорезает гнетущую тишину, и я вздрагиваю, будто пойманная на чем-то неприличном.

— Помню, — выдыхаю я, пытаясь говорить ровно, хотя все внутри предательски дрожит. Мои пальцы сами по себе разжимаются и снова сжимаются, оставляя на свертке влажные отпечатки. — Через старую оранжерею. Говоришь, там проще всего проскользнуть незамеченными.

— Охранники патрулируют периметр по расписанию. Следят за воротами и парадным входом. Задворки в запустении. У нас будет не больше двадцати минут, пока они не сделают полный круг. Кабинет на втором этаже, в восточном крыле. Смотрит в сад.

Он говорит с той же спокойной, деловой уверенностью, с какой отдавал распоряжения в типографии, обсуждая верстку очередного номера. Но я не обманываюсь. Я вижу легкое, едва уловимое напряжение в его широких плечах, чувствую ту же электрическую, предгрозовую тревогу, что сжимает и мое собственное горло в тугой, болезненный узел. Это не его царство, не его “Молот”, где каждый винтик подчиняется его воле. Это логово старого, хитрого врага, который уже точил на нас зубы и вот-вот готов был вонзить их по-настоящему.

Карета наконец останавливается, подпрыгнув на кочке, в полумиле от поместья, в чаще старого, заброшенного парка. Извозчик, щедро оплаченный Ашгаром, даже не оборачивается. Мы предоставлены сами себе и этой темноте. Выхожу на холодный, влажный воздух, и меня пробирает крупная дрожь. Я едва сдерживаю стук зубов, кутаясь в свой скромный плащ.

Ашгар, не говоря ни слова, резким, но плавным движением снимает с себя свой тяжелый, темный плащ и набрасывает его поверх моего. Ткань, еще хранящая тепло его тела, накрывает меня с головой, тяжелая и удивительно мягкая. Она густо пропитана его запахом и от этого простого, почти интимного жеста по моей спине бегут мурашки. Внутри все сжимается и тут же разжимается от странной смеси безмерной благодарности и того самого, тлеющего все эти недели желания, что я так тщательно пыталась в себе задавить.

— Идем, — коротко, без лишних эмоций бросает он и движется вперед, его темный, мощный силуэт почти полностью сливается с ночью, становясь ее частью.

Я иду за Ашгаром, утопая в складках его огромного плаща, стараясь ступать так же бесшумно, подражая его кошачьей, несмотря на размеры, грации. Мое сердце шумно колотится в груди, отдаваясь оглушительным, как мне кажется, стуком в ушах, заглушая шелест листвы под ногами и отдаленный лай собак. Каждый шаг – это шаг в неизвестность, шаг прочь от последних остатков моей старой, безопасной жизни.

Вот и оранжерея показывается перед нами. Она словно призрачное, полуразрушенное сооружение из грязного стекла и почерневшего от ржавчины кованого железа. Символ увядающей аристократической роскоши. Несколько стекол давно разбиты, и из зияющих черных провалов тянет запахом прелой земли, гнили и увядших, давно забытых растений.

Ашгар без видимых усилий отодвигает проржавевшую, скрипящую на несмазанных петлях дверь, и этот звук кажется мне таким оглушительно громким в ночной тишине, что, кажется, разбудит не только поместье, но и весь спящий город. Я невольно замираю, но мужчина продолжает уверенно двигаться вперёд. Внутри царит полумрак, и наши шаги заглушаются толстым слоем пыли, грязи и опавших листьев на каменном полу.

— Здесь, — его шепот кажется оглушающим в кромешной, гнетущей тишине оранжереи. Мужчина указывает на узкую, почти незаметную дверь в глубине, за засохшим скелетом какого-то тропического растения. — Служебная лестница. Ведет прямо в гардеробную, смежную с кабинетом. Ею пользовалась прислуга.

Он приоткрывает дверь, и я вижу крутой, темный, уходящий вверх подъем, где пахнет пылью и мышами. Ашгар идёт первым, и я, не раздумывая, инстинктивно вцепляюсь пальцами в складки его прочной рабочей куртки, чувствуя под грубой тканью невероятно твердые, готовые к действию мышцы его спины. Он на мгновение замирает, оборачивается. В густой темноте его глаза кажутся мне двумя горящими изнутри угля.

— Спокойно, — его дыхание, теплое и ровное, касается моего лба, и по всему моему телу разливается жар, противоречащий ночной прохладе. — Я рядом.

Глава 22

Эти два слова, сказанные с такой простой, суровой, не терпящей сомнений уверенностью, действуют на меня сильнее любого успокоительного зелья или молитвы. Я просто киваю, не в силах вымолвить ни слова, и мы начинаем подъем по скрипучей, ненадежной лестнице.

Она выводит нас в крошечное, заставленное футлярами для шляп и коробками помещение. Сразу видно, что это гардеробная. Ашгар прикладывает палец к губам, заставляя меня замереть, и на секунду приоткрывает дверь в коридор. Пусто. Тишина. Лишь где-то вдали, как биение стального сердца особняка, доносятся размеренные, приглушенные ковром шаги патруля.

Мы крадемся по длинному, устланному дорогим, но выцветшим ковром коридору. Я, пользуясь своим аристократическим чутьем, знанием планировки таких особняков, веду нас, молча указывая на знакомые детали, такие как потайные двери для прислуги, ниши со статуями, за которыми можно укрыться.

Ашгар следует за мной, его зоркий взгляд сканирует механизмы: защелки на окнах, простейшие паровые сигнализации на дверях в покои хозяев, которые он легко и с удивительной точностью обезвреживает с помощью тонких, блестящих инструментов, извлеченных из-за пояса.

Мы работаем как единый, слаженный механизм, где мое прошлое, мое знание привычек и слабостей этого мира, и мастерство Ашгара, его сила работают с одной целью. Мы дополняем друг друга, и в этом странном союзе есть какая-то пугающая, головокружительная правда.

И вот он, кабинет де Ланкра. Массивная дубовая дверь с тяжелой бронзовой ручкой в виде головы грифона. Ашгар на секунду прикладывает к ней ухо, замирает, затем кивает. Дверь заперта.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок, но он тут же сменяется внезапной, острой вспышкой решимости.

— Дай-ка, — выдыхаю я, неожиданно даже для самой себя. Я снимаю с волос одну из неброских, но прочных шпилек. Ту самую, последнюю, что осталась у меня от баронессы Маргариты Вивьер.

Ловкими, отработанными до автоматизма движениями, которым меня в детстве учила старая, ворчливая горничная, я вставляю ее в замочную скважину. Несколько секунд напряженного ожидания, несколько тихих щелчков, и еще один, более громкий, такой оглушительный в тишине, что мне кажется, его услышат на другом конце коридора.

Ашгар всё это время смотрит на меня. Не на дверь, а прямо на меня.

— Пригодились аристократические привычки? — с тихой насмешкой интересуется мужчина.

— Не все из них оказались бесполезны, — парирую я, чувствуя, как по моим щекам разливается предательский, пылающий румянец.

Мы входим внутрь и кабинет оказывается именно таким, каким и должен быть кабинет высокопоставленного чиновника: дорогим, но безвкусным, полным показной значимости. Темное, полированное до зеркального блеска дерево, перегруженные резьбой книжные шкафы, массивный стол и тот самый, знакомый мне по описанию Броша, портрет надменной мадам де Ланкр в пышных одеждах, висящий над мраморным камином. Именно туда, за этот портрет, он и указывал.

Ашгар без лишних слов подходит к камину, снимает тяжелую, золоченую раму с портретом с такой легкостью, будто та из перьев. За ней оказывается стальная, матовая дверца сейфа с комбинацией.

— Отойди, — приказывает он стальным тоном, заставляя меня инстинктивно отшатнуться в тень, за высокую спинку кожаного кресла.

Он прикладывает ухо к холодному металлу, замирает, и его пальцы начинают медленно, с невероятной, почти хирургической концентрацией, поворачивать ручку. Я замираю, наблюдая за ним, затаив дыхание. Его профиль в полумраке, освещенный лишь скупым светом луны из окна, кажется необычно красивым. Напряженные мышцы шеи, сведенные брови, полные абсолютной, сокрушающей любые преграды решимости. Я ловлю каждый звук его ровного, глубокого дыхания, каждое движение его плеч. В этот момент он для меня воплощение не только грубой силы, но и невероятного, высочайшего мастерства, терпения и воли. И все это здесь, со мной.