Я уничтожил Америку 4. Назад в СССР (СИ) - Калинин Алексей - Страница 9

— К дому Ланы, — бросил я, глядя в окно на проплывающие огни Анакостии. — И включите кондиционер. От этой розовой дряни в горле противно.

Лерой щелкнул переключателем, и в салон повеяло прохладным воздухом, пахнущим пластиком и сигаретным дымом. Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Картинка с двумя телами упорно стояла перед глазами. Не потому, что мне было их жалко. Просто… Как-то глупо получилось. Ну отпустили бы меня, да и жили бы себе спокойно. Но нет — выбрали для себя другой путь.

— Лана давно приехала? — спросил я, не открывая глаз.

— Вчера, — коротко ответил Майлз. — Сказала, что лучше подать сигнал через нас. Говорит, что возникли какие-то непредвиденные обстоятельства.

Я кивнул. Лана всегда всё продумывала на несколько шагов вперед. Ее появление в городе именно сейчас было не случайностью. Значит, дело, ради которого я избавлялся от «Бьюика», двигалось к далёкому финишу. И встреча с ней была куда важнее, чем отчет перед страховой о угоне.

Седан плавно катил по ночным улицам, оставляя Анакостию позади. Вряд ли угонщики будут подавать на меня заявление в полицию и сдавать машину. Лерой прав — ради этого «Бьюика» стоило завалить ещё десяток мудаков, так что за судьбу автомобиля я не переживал. Машина Генри Вилсона ушла в туман вместе с микрофонами и прослушкой.

Глава 5

Ребята подвезли меня к отелю «Шеротон», где я и вышел. Майлз предложил составить компанию, но я отказался. Ни к чему привлекать излишнее внимание. И если семейная парочка, которая решила скоротать вечер за приятной беседой и относительно вкусным ужином ещё может выглядеть нормальной, то темнокожий детина рядом с ними поневоле вызовет задержку взгляда.

Как ни крути, а чернокожий человек в ресторане отеля может или подносить напитки, или принимать заказ. Но никак не сидеть за столом наравне с белыми людьми.

Почему так? Ну, на это есть несколько причин. И вспоминая их, я улыбаюсь, потому что в моём времени начиналось всё с точностью до наоборот. Пока я ждал Лану, то прикидывал — где же история сделала виток и обернулась лентой Мёбиуса, показав другую сторону?

После того как в США в 1865 году закончилась Гражданская война, которую отдельные упрямые южане до сих пор называют «Вчерашними неприятностями», негры получили свободу. Но, как быстро выяснили недавние рабы, в мире действительно свободных людей их никто не ждал. Ни победители-северяне, ни побежденные южане не собирались давать неграм равные с собой права. «Ниггеры — другие, не такие как мы», — гласило общее мнение. И в штатах потихоньку начали приниматься законы о сегрегации цветных (цветными признавались те, в ком была как минимум тридцать вторая часть негритянской крови).

По этим законам запрещались межрасовые браки, вводилось раздельное обучение и проживание, сегрегация при найме на работу, и до того воспринимавшаяся как норма, получила официальное признание. Без фанфар и барабанов разделение по расовому признаку вошло буквально во все сферы жизни — от отдельных фонтанчиков с питьевой водой и туалетов до пользования общественным транспортом и свободного времяпрепровождения.

В 1896 году Верховный Суд США постановил, что принцип separate but equal («разделенные, но равные»), конституции не противоречит. Полвека спустя на другом конце света, в ЮАР, такое положение назовут апартеидом, но в конце девятнадцатого столетия в США для подавляющего большинства граждан это казалось нормальным. Разделение не мешало США посылать негритянских атлетов на Олимпийские игры, чтобы они там получали медали во славу «страны свободных и земли героев», формировать из негров отдельные войсковые части и посылать их на фронт, чтобы они с оружием в руках защищали демократию, но о том, чтобы негр и белый могли сесть в автобусе на одно сидение, речи не было!

Не должны были чёрные и белые жопы касаться одних сидений!

Окончание Второй мировой войны, в которой солдаты-негры и солдаты-белые сражались плечом к плечу (в том числе и против расизма), никак не повлияло на положение негров в стране-победительнице. «Негр должен знать свое место…», — эта фраза звучала по всему Югу, от Каролин до Техаса. «…И его место — в конце очереди», — добавляли старики, еще помнившие ночные буйства хулиганов в белых балахонах в двадцатые годы. Молодежь воспринимала слова стариков как нечто само собой разумеющееся.

Подавляющее большинство чёрных мирилось с этим положением. Смирялось. Тлело. Но, к вечному раздражению белых, находились и тлеющие угольки, готовые вспыхнуть.

Искра, зажегшая костёр, появилась вечером, в первый день декабря пятьдесят пятого года, когда простая швея, возвращавшаяся домой после трудового дня, услышала расслабленное, привычное: «Уступи место». И не двинулась с места. Своим отказом она повергла в ступор всех — и пассажиров, и водителя, и даже копа, вызванного на место этого неслыханного доселе инцидента. Обыденный апокалипсис в салоне городского автобуса свершился.

Её, злостную нарушительницу спокойствия, препроводили в камеру. К вечеру новость гуляла по городу, раскалывая его надвое: белые роптали и негодовали, чёрные — шептались со сдержанным восторгом и опаской. Отказ Розы Паркс подчиниться закону о сегрегации вызвал неподдельное восхищение у главы профсоюза проводников спальных вагонов Эдварда Никсона. Он позвонил малоизвестному за пределами своих прихожан проповеднику. Молодому, но с репутацией человека несгибаемой веры. Его звали Мартин Лютер Кинг.

Из той ночной беседы, пахнущей дешёвым кофе и тревогой, родилась простая, как молоток, идея — бойкот. Статистика оказалась их главным оружием: семьдесят процентов пассажиров городских автобусов составляли как раз те, кому приказывали уступать место. И было решено бойкотировать перевозки автобусов. Даже однодневная забастовка должна была достаточно ощутимо ударить по карману транспортных компаний.

И в назначенный день, пятого декабря, ни один чёрный житель города не сел в автобус. Это была тихая, тотальная операция во воздействию бездействием. В тот же день суд, сохраняя лицо, оштрафовал ту самую швею на четырнадцать долларов за «нарушение порядка».

На этом инцидент можно было бы и закрыть, если бы Роза Паркс не оказалась женщиной с стальными яйцами. Её следующий шаг поверг в изумление даже её сторонников — была подана апелляция. На все увещевания «благоразумных» старейшин она отвечала одним вопросом: «Объясните, по какой причине я должна подчиняться этим законам?». Община задумалась. Бойкот решено было продолжить.

Он растянулся на многие месяцы. Чёрные граждане проявляли упрямство, ставшее их новой формой протеста, продолжали ходить пешком. Взаимовыручка превратилась в оружие: таксисты-негры возили своих по цене автобусного билета. В ответ мэрия, защищая интересы бизнеса, запретила скидки, а копы принялись аннулировать лицензии у подобных таксистов. Система отвечала привычными методами.

Проснулся и Ку-Клукс-Клан. По ночам загорались кресты, а по чёрным кварталам начали курсировать грузовики, из которых для острастки палили в воздух. Полиция внезапно поголовно слепла и глохла, стоило появиться белым капюшонам, зато зорко отслеживала мелкие провинности у чёрных водителей.

Пока одни тушили кресты, другие подали иск в федеральный суд. И здесь закон, этот холодный и беспристрастный механизм, сработал. Судьи, что бы они ни думали на самом деле, вынесли вердикт: местные законы о сегрегации неконституционны. Шах и мат. Взбешённые власти Монтгомери потянулись к Верховному суду, как к последней инстанции, и получили по рукам. Высшая судебная власть страны оставила решение в силе. Победа негров была невероятной!

А дальше… дальше была уже история. Победа в Монтгомери стала прологом к большой волне. Десегрегация автобусов обернулась волной белого террора — взрывами, обстрелами, избиениями.

Проявился Мартин Лютер Кинг, превративший локальный протест в общенациональное движение. Появился губернатор, лично преграждавший путь двум поступившим чёрным студентам в университет. В дело вступила верховная власть — восемьдесят вторую воздушно-десантную дивизию Кеннеди бросил на защиту чёрных граждан от местных властей, не желавших починяться федеральным законам. Были марши, была знаменитая речь Кинга о мечте. И был Закон о гражданских правах, поставивший точку в этой истории.