Имперский повар 5 (СИ) - Фарг Вадим - Страница 39

Нужно было занять сцену. Шоу должно продолжаться.

— Мука есть? — спросил я, нарушая тишину.

Хасан дёрнулся, словно очнувшись от дрёмы.

— Чего?

— Мука, — повторил я, вернувшись к рабочему месту. — Белая, пшеничная. И кусок того рассольного сыра, что я видел в корзине.

— Зачем тебе? — прищурился Омар, не выпуская из рук стаканчик с чаем. — Баклажаны ещё не готовы?

— Баклажанам нужно время, чтобы подумать о своём поведении, — ответил я, протирая стол тряпкой. — А желудок не умеет ждать. Пока суть да дело, я сделаю закуску. Amuse-bouche, как говорят французы. Или «разминка для челюстей», как говорят у нас в Зареченске.

Хасан что-то буркнул и кивнул одному из своих подручных. Тот метнулся вглубь склада и вернулся с бумажным пакетом муки. Сыр я уже достал из корзины.

Я высыпал горку муки прямо на деревянную доску. Сделал в центре углубление — «колодец». Плеснул туда воды, добавил щепотку соли и немного масла.

Хасан, наблюдавший за мной через плечо, презрительно фыркнул.

— Тесто? — пробасил он. — Ты будешь кормить нас тестом, повар? Мы что, бедняки, чтобы пустой хлеб жевать? У Омара денег куры не клюют, а ты…

Он хотел сказать что-то ещё, более обидное, но Омар поднял руку. Старик молчал, но его глаз внимательно следил за моими движениями.

— Не суди, Хасан, — произнёс он. — Хлеб — всему голова. Даже султаны не брезговали хорошей лепёшкой.

Я начал замес.

Это самая простая магия в мире. Мука и вода. Две субстанции, которые по отдельности не представляют интереса, но стоит приложить к ним руки — и рождается жизнь.

Тесто под пальцами становилось упругим, тёплым, живым. Я вымешивал его быстро, агрессивно, вкладывая в движения ту злость и напряжение, которые копились во мне весь день.

Потом нарезал тесто на небольшие шарики. Скалки не было. Не беда. Я взял пустую стеклянную бутылку из-под какого-то дешёвого пойла, которую заметил у стены, протёр её и присыпал мукой.

— Смотрите, — сказал я, начиная раскатывать первый шарик.

Тесто подавалось неохотно, но я давил. Тоньше. Ещё тоньше. До состояния папиросной бумаги, чтобы сквозь него можно было читать газету.

— Гёзлеме, — тихо произнёс Омар. — Ты делаешь гёзлеме.

— Именно, — кивнул я, раскладывая тончайший пласт теста. — Еда кочевников. Еда воинов. Быстро, сытно и ничего лишнего.

Я раскрошил брынзу руками. Добавил к ней целую гору рубленой петрушки и немного зелёного лука. Этой смесью я щедро посыпал центр лепёшки. Затем сложил края конвертом, запечатывая начинку внутри.

— Сковорода сухая? — спросил я.

— Сухая, — буркнул Хасан.

Я бросил первый конверт на раскалённый металл.

Пш-ш-ш…

Звук был тихим, но многообещающим. Тесто тут же начало пузыриться, покрываясь коричневыми подпалинами.

Через минуту по складу поплыл новый запах.

Если запах жареного лука — это уют, то запах печёного хлеба и горячего сыра — это гипноз. Это аромат, который пробивает любую броню. Он будит в человеке что-то древнее, детское. Запах материнских рук, запах дома, запах безопасности.

Я видел, как изменились лица бандитов. Суровые складки разгладились. Глаза перестали бегать по сторонам в поисках угрозы и сфокусировались на сковороде. Они втягивали этот запах носами, и я готов был поклясться, что слышал, как урчат их желудки.

Я перевернул лепёшку. Ещё минута — и готово.

Снял её с огня, бросил на доску и тут же, пока она была огненной, смазал кусочком сливочного масла. Масло таяло, впитываясь в хрустящее тесто, делая его золотистым и мягким.

Я разрезал гёзлеме на четыре части.

Хасан непроизвольно сделал шаг вперёд, протягивая руку. Его инстинкт главаря требовал, чтобы первый кусок достался ему.

Но я прошёл мимо него. И мимо Омара.

Я подошёл к самому молодому парню из их шайки — тощему, лопоухому пацану в слишком большой для него куртке, который стоял у дверей и жадно глотал слюну.

— Держи, — я протянул ему горячий кусок. — Осторожно, капает.

Парень опешил. Он испуганно покосился на Омара, потом на Хасана, не решаясь взять еду.

— Эй! — возмутился Хасан. — Ты попутал, повар? Сначала старшие, потом шелупонь!

Я обернулся и спокойно посмотрел на амбала.

— На кухне закон простой, Хасан. Ест тот, кто больше всех нуждается. Посмотри на него — он же светится от голода. А сытый боец — ленивый боец. Голодный — злой, но слабый. А нам нужны сильные.

Я перевёл взгляд на Омара.

— У вас на Востоке говорят: если накормить ребёнка или слабого, Аллах зачтёт это дважды. Разве не так, Омар-бей?

Старик усмехнулся в бороду. Ему нравилась эта игра. Я ломал их иерархию, но делал это с уважением к традициям.

— Пусть ест, — махнул он рукой. — У парня и правда глаза голодные.

Мальчишка схватил лепёшку, обжигая пальцы, и вонзил в неё зубы. Хруст теста был слышен, кажется, даже на улице. Он зажмурился, и на его лице появилось выражение абсолютного, чистого счастья.

— Ну, теперь остальные, — сказал я, возвращаясь к плите.

Следующие десять минут я работал как конвейер. Раскатать, начинить, обжарить, смазать. Лепёшки разлетались быстрее, чем я успевал снимать их со сковороды.

Бандиты забыли про свои заточки. Они стояли вокруг стола, жуя, перебрасывая горячие куски из руки в руку, и улыбались. Магия хлеба работала безотказно.

— Слышь, шеф… — прочавкал Хасан, доедая уже третий кусок. Масло блестело у него на подбородке. — А добавки дашь? Вкусно, зараза. Просто, а вкусно.

— Вкусно, потому что честно, — ответил я. — Там только мука, сыр и огонь. Никакой химии. А насчёт добавки…

Я перевернул последнюю лепёшку.

— На кухне есть ещё одно правило: кто работает, тот ест. Поможешь потом посуду помыть — получишь ещё.

Хасан хохотнул.

— Ну ты наглец, повар. Хасана — посуду мыть? Но за такую лепёшку… может, и договоримся.

Я снова положил кусок на маленькую тарелочку и поставил перед Омаром.

— Прошу, — сказал я. — Простая еда для сложного человека.

Омар взял кусок двумя пальцами. Понюхал. Откусил.

Он жевал медленно, глядя в пустоту. Потом вытер усы салфеткой.

— Брынза солёная, тесто пресное, масло сладкое, — произнёс он задумчиво. — И зелень…ты положил мяту?

— Немного, — кивнул я. — Для свежести.

— Это не еда гяура, — покачал он головой. — Это еда брата. Ты удивил меня, Белославов. Не сложностью, а душой. Многие пытаются поразить меня икрой или трюфелями, думая, что богатый старик забыл вкус хлеба. А ты дал мне хлеб.

— Сложность нужна, чтобы скрыть плохие продукты, Омар-бей, — ответил я. — Хорошим продуктам нужна простота. И уважение.

В этот момент печь издала характерный звук — металл щёлкнул, остывая. Аромат из духовки стал густым, насыщенным, властным. Он перекрыл запах хлеба.

— Пора, — сказал я.

Взял тряпку, открыл дверцу печи и достал противень.

Облако пара вырвалось наружу, и склад наполнился ароматом, от которого, казалось, даже ржавые балки под потолком стали мягче.

İmam bayıldı.

Баклажаны лежали в форме, как драгоценные слитки. Они осели, стали мягкими, маслянистыми. Их бока лоснились от золотистого масла. Начинка из помидоров и лука карамелизовалась, превратившись в густой джем. Зелёный перец сверху чуть прихватился огнём, но остался ярким.

Масло на дне формы ещё кипело мелкими пузырьками.

— О Аллах… — выдохнул кто-то из бандитов.

Я поставил противень на стол перед Омаром.

— Имам упал в обморок, — тихо сказал я. — Надеюсь, вы удержитесь на стуле, Омар-бей.

Старик подался вперёд. Его ноздри трепетали. Он смотрел на блюдо так, словно перед ним лежал не овощ, а карта сокровищ.

Он взял вилку.

Я затаил дыхание. Сейчас решалось всё. Не важно, как хороши были лепёшки — это была разминка. Основное блюдо — это экзамен.

Омар отломил кусочек баклажана вместе с начинкой. Мякоть поддалась вилке без усилий, как мягкое масло. Он отправил кусок в рот.