Деревенщина в Пекине 6 (СИ) - Форд Крис - Страница 17

— Можно. Но как это доказать юридически? Будь мы в Америке с их развитой судебной практикой, наверное, что-то можно было бы придумать. А у нас в наших странах это практически невозможно по одной простой причине. Потому что у пожарного инспектора в суде презумпция невиновности и презумпция правоты. Он действует от лица государства, защищая общественную безопасность. Доказать тот факт, что он злонамеренно разрушал чужой бизнес, ты никогда не сможешь.

— Почему?

— Нет мотива, — она демонстративно разводит руками. — Вот скажи мне, какая ему с этого может быть личная выгода? Если бы у него были родственники или друзья, которые на это конкретное помещение претендовали, хотели открыть там свой бизнес — можно было бы попытаться выстроить цепочку доказательств. Но не в нашем случае. Если точка закроется, на её месте появится что-то совершенно другое. Абсолютно не имеющее к этому инспектору никакого отношения. Другой владелец, другая концепция, другой бизнес. Всё, обвинение рассыпается в прах.

— Четыре обязательных слагаемых любого преступления в уголовном праве — объект, субъект, деяние и мотив, — задумчиво перечисляю.

— А мотива нет. И деяние — ну очень спорно. Значит, нет и состава преступления. Дело закрывается.

Задумываюсь над её словами. Логика железная.

— Я так понимаю, эта схема работает уже давно, — предполагаю. — Вы не первые и не последние. Неужели не было вообще никаких прецедентных случаев в судебной практике Вьетнама? Хоть кто-то же пытался бороться?

— Попытки были. Но за все восемьдесят лет существования Демократической Республики Вьетнам в тюрьму за взятки и коррупцию попадали врачи из больниц, работники санэпидемстанции, ветеринары из госконтроля. И ни одного пожарного инспектора за такие вот художества так и не посадили.

— Не может же так быть, что они у вас совсем неприкасаемые. Хоть какие-то случаи наказания должны быть.

— Их посадить в тюрьму могут только в одном случае — если сгорел крупный объект и погибли люди. А инспектор накануне подписывал бумаги, что всё в полном порядке, противопожарные требования соблюдены. Вот за такое действительно сажали, есть реальные примеры. И то в большинстве случаев помогал общественный резонанс, освещение в СМИ, давление общественности.

— Хм.

До Тхи Чанг опускает плечи и тихо произносит:

— Война с ножом против танка. Я не знаю, как победить в такой ситуации. Не вижу выхода.

Несколько минут мы проводим в тяжёлом молчании, каждый погружённый в собственные рассуждения. Ситуация действительно непростая.

Ситуация действительно непростая.

— Перед проверкой пожарников на первую точку приходили из санэпидемстанции. Взяли соскобы со всех поверхностей, проверили холодильники, посуду, воду из кранов. Ничего не обнаружили — результаты анализов уже есть, всё чистое. И это тоже не совпадение.

— Так это же совершенно другое ведомство, — удивляюсь. — Министерство здравоохранения и МЧС. Они между собой даже не пересекаются структурно.

— Моя мама бизнесом в сфере общепита занимается двенадцать лет. И эта сеть кофеен далеко не первое её заведение, не первый город присутствия. По всей географии Вьетнама у неё всегда были очень простые, отлаженные отношения с санитарными врачами.

Она поднимается с кровати и начинает ходить по комнате.

— Они приходят с плановой проверкой раз в квартал. Проходятся по помещениям в перчатках, осматривают кухню, зал, туалеты. Следят за порядком, проверяют наличие санитарных книжек у каждого работника, смотрят результаты медосмотров. Видят, что все санитарные нормы соблюдаются, что сотрудники здоровые, что всё стерильно. Им передают в руку конверт — и всё, акт подписан без замечаний.

— Эта проверка отличалась от остальных?

— Ещё как! Никогда не было, чтобы они лезли со своими соскобами в раковины и под них. Да что уж там говорить, они даже унитаз проверили! Брали пробы из самых труднодоступных мест. Копались с чёткой целью хоть что-то найти, — уверенно заявляет вьетнамка. — Но спасибо маме, у нас всё в порядке. Стерильно, как в операционной. Ничего не нашли, пришлось подписывать чистый акт.

— Видимо, после санэпидема кое-кто решил перейти к более кардинальным действиям?

— И я не знаю, что будет дальше и к чему готовиться, — её голос становится взволнованным. — Ждать прихода налоговой? У них, правда, в отличие от пожарников, нет такой возможности совсем уж беспредельничать и действовать по собственному произволу. Сейчас мы с мамой переживаем за другие точки, где проверки ещё не было. Если применят ту же схему ко всем остальным кофейням — бизнес рухнет.

— Не паникуй раньше времени. Давай сделаем так, ты сейчас пойдёшь на фитнес, развеешься, а я кое-кому позвоню и спрошу, можно ли что-то в этой ситуации сделать.

Сразу после ухода До Тхи Чанг сажусь в кресло и беру в руки телефон.

Мой опыт в таких проблемах равен нулю, но я знаю человека, который заточен именно под такие ситуации.

Набираю номер Цукиоки Ран. На пятом гудке она отвечает на вызов.

— Возникла проблема, — начинаю без предисловий. — А собственного ума на её решение не хватает.

— Слушаю, — голос звучит нейтрально.

— Есть нюанс. Если кто-то прослушает наш разговор, я могу пострадать. Речь пойдёт о вещах, которые лучше не обсуждать по обычной связи. Времени на оформление визы, чтобы срочно слетать в Японию и поговорить лично, у меня нет. Нужно решать проблему быстро, желательно в течении нескольких дней.

— Поняла. Есть канал для подобных случаев. Сейчас отправлю.

Через минут приходит сообщение с прикреплённым файлом.

Открываю, начинается установка приложения.

Через несколько секунд на главном экране смартфона появляется чёрная иконка с белым замком.

Анонимный мессенджер.

Конечно, подобные инструменты официально заблокированы на территории Китая — как и большинство сервисов, которые правительство не может контролировать. Но любую блокировку можно обойти при наличии нужных знаний и технологий.

С каждым днём у меня становится всё больше потенциальных недоброжелателей, лучше заранее перестраховаться. Не хотелось бы, чтобы запись разговора внезапно всплыла через условные четыре месяца в самый неподходящий момент, когда кто-то решит использовать её как компромат.

Следом за файлом приходит ещё одно сообщение. Длинный буквенно-цифровой код, представляющий собой идентификатор пользователя в системе. Копирую его и запускаю мессенджер.

Меня встречает спартанский интерфейс — разработчики сосредоточились на функциональности, а не на красоте. Всего лишь одно окно с полем для ввода ID собеседника. Пользователю можно либо позвонить, либо написать.

Вставляю скопированный код в поле ввода и звоню японке ещё раз.

Короткие гудки. Отличаются от обычных — более механические. Цукиока отвечает мгновенно:

— На данный момент этот способ связи — лучший из всех доступных вариантов, — говорит она без предисловий. — Сквозное шифрование, серверы в нейтральных юрисдикциях, метаданные не сохраняются. Будешь иметь в виду для будущего.

— Спасибо за наводку, полезный инструмент.

— Так что за проблема?

Я рассказываю про беспредел во Вьетнаме со стороны пожарной инспекции. Про проверки кофеен, фальшивые нарушения и про невозможность юридической защиты в рамках вьетнамской правовой системы.

— Если бы это происходило в Японии, я бы чётко понимала, как решать проблему в рамках своей географии и своих возможностей, — задумчиво произносит японка. — Но в закрытых коммунистических странах порядки совершенно другие. Другая система, другие правила, другие рычаги влияния. Ты бы ещё попросил меня навести порядок в Северной Корее, — с иронией. — Мне, конечно, лестно, что ты такого хорошего мнения о наших возможностях, но вынуждена огорчить — не помогу. Вьетнам — не та территория.

Встаю с кровати и начинаю расхаживать по комнате.

— Понимаю. Сейчас я бы не отказался от совета: у нас с тобой разное мышление и разный подход к проблемам. У тебя наверняка есть идеи, как бы ты поступила. Потому что ты заточена именно на конфликтные ситуации.