Инженер Петра Великого 14 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 42

Летний дворец гудел. Подготовка к ассамблее вышла на финишную прямую. В вестибюле лакеи в хрустящих, расшитых золотом ливреях тащили огромные корзины с цветами — явно оранжерейными, из Аптекарского огорода, вырванными из тепла в лютую стужу. Воздух был густым от запахов хвои, воска и сдобного теста. Мимо, шелестя накрахмаленными юбками, проносились горничные; гвардейские офицеры, уже при параде, перекрикивались, обсуждая предстоящее веселье.

Чеканя шаг рядом с Брюсом, я заставлял себя держать спину. Синий бархат и серебряное шитье графского камзола сидели как влитые, но под дорогой тканью я ощущал себя инородным телом, окалиной в глазу. Самозванец, явившийся на чужой пир с зарядом взрывчатки за пазухой. Брюс кивал знакомым с привычной светской уверенностью, и лишь напряженная жилка на шее выдавала: он тоже идет не на праздник, а на штурм.

Парадная лестница осталась позади. Гвардейцы у дверей личных покоев, опознав Звездочета и мгновенно признав во мне новоиспеченного графа Небылицына (слухи во дворце распространяются быстрее чумы), распахнули створки без лишних вопросов.

— Генерал Брюс и граф Небылицын! — гаркнул дежурный камердинер.

В приемной было тише. Секретарь, вскочив из-за стола, согнулся в поклоне.

— Его Величество у себя? — бросил Брюс на ходу.

— Так точно, Яков Вилимович. С Государыней. Кофий кушают. Велели не беспокоить, но для вас…

Договаривать он не стал, навалившись плечом на тяжелую дубовую дверь.

Мы шагнули внутрь.

Волна тепла, почти жара, ударила в лицо. Огромный камин, облицованный голландскими изразцами, пожирал березовые поленья с уютным гулом. У окна, за круглым столиком, расположились Петр и Екатерина.

Картина была обезоруживающе домашней. Царь, сменивший мундир на просторный стеганый шлафрок, распахнутый на груди, и мягкие туфли, держал крошечную чашечку. Свободной рукой он энергично жестикулировал, увлеченно что-то рассказывая. Екатерина, в простом платье, без корсета, с распущенными по плечам темными волосами, слушала его, подперев щеку ладонью. Ее смех — тихий, грудной, счастливый — наполнял комнату. Рядом, на пушистом ковре, свернулась клубком Лизетта, любимая левретка Петра.

Замкнутый контур абсолютного счастья. Островок штиля в океане государственных штормов. Не Император и его спутница, а просто мужчина и женщина, наслаждающиеся утром. Идеальное равновесие системы перед тем, как в нее подадут критическое давление. Они жили предвкушением вечера, гостей и триумфа, не подозревая, что я пришел все это разрушить.

Скрип двери заставил их обернуться.

Лицо Петра, обычно суровое, задубленное ветрами и заботами, просияло. Морщинки вокруг глаз разбежались веселыми лучиками.

— О! — бас Императора заполнил пространство, он с стуком отставил чашку. — Кого я вижу! Ваше Сиятельство! Граф Небылицын собственной персоной!

Он поднялся навстречу, запахивая халат.

— Пожаловали! А мы тут с Катенькой пари держим, в каком камзоле ты на ассамблею явишься. Я ставил на синий, она — на зеленый. И, гляди-ка, виктория за мной!

Екатерина тоже встала, лучась теплом.

— Здравствуй, Петр Алексеевич. Проходи, дорогой. Рада видеть. Совсем пропал в своем Игнатовском. Уж думали, зазнался граф, старых друзей забыл.

Она протянула руку. Я склонился, коснувшись губами пальцев. От кожи пахло ванилью и спокойствием.

— Здравствуй, Государыня. Здравствуй, Петр Алексеевич.

— Ну, чего застыли как истуканы? — Петр хлопнул меня по плечу с силой кузнечного молота. — Проходите, падайте! Яков, ты чего в дверях жмешься? К столу! Кофию? Или чего покрепче для разгона крови? Анисовая есть, личного настоя!

Он пребывал в зените своего могущества. Победитель в войне, отец, вернувший блудного сына (как он полагал), творец новой легенды. Жизнь удалась, чертеж воплотился в реальность. Он предвкушал вечер: вытянутые лица послов, объявление о помолвке Алексея, закрепление союза с Европой. Он чувствовал себя Главным Архитектором, у которого каждый кирпич ложится в кладку идеально.

Я смотрел на него, ощущая, как внутри все смерзается в ледяной ком. Видеть эту радость было физически больно. Потому что я принес не поздравления. Я принес детонатор.

Я пришел сообщить, что фундамент его проекта дал трещину. Что мечта о династическом браке — это яма. Что его сын — на грани срыва резьбы.

Взгляд скользнул по Екатерине. Она снова села, разливая кофе, — плавные, умиротворяющие движения. Она верила, что бури позади.

Брюс замер у двери, сложив руки на груди. Он молчал, предоставив мне право нанести первый удар.

Петр, не замечая моего состояния, продолжал фонтанировать энергией.

— Слыхал, ты там порядок навел? — подмигнул он. — Щеглова погнал? Добро. Так вору и надо. Алексашка, конечно, поворчит для проформы, но в душе рад будет. Ты мне вот что доложи: как там «Горынычи»? В строю? Хочу сегодня огненную потеху учинить. Чтоб весь Петербург содрогнулся!

Он подхватил графин, плеснул тягучую анисовую в рюмки.

— Ну, давай. За встречу! За твое графство! За Небылицына!

Рюмка качнулась в мою сторону.

Я стоял, не шелохнувшись. Рука осталась висеть плетью. Я смотрел ему в глаза. Прямо, не мигая, как смотрят в прицел.

Улыбка Петра дала трещину. Рюмка застыла в воздухе, так и не встретив ответного движения. В глазах мелькнуло недоумение, тут же сменившееся звериной настороженностью. Царь, обладавший чутьем хищника на опасность, мгновенно считал перемену: мою бледность, молчание Брюса, опущенные руки.

Уют выветрился из кабинета, словно вытянутый мощной тягой. Температура упала до нуля.

Екатерина отставила кофейник. Звон серебра о фарфор прозвучал в тишине как выстрел. Переведя взгляд с меня на мужа, она стерла улыбку.

— Петр… — тихо проронила она.

Царь медленно опустил рюмку на стол. Брови сошлись на переносице тяжелой тучей. Взгляд налился свинцом.

— Ты не пить пришел, — констатировал он. Голос просел, став глухим и низким, как рокот жерновов. — И не праздновать.

Я молчал, собирая волю в кулак. Предстояло произнести слова, способные стоить мне головы. Но молчание сейчас было бы преступлением против будущего.

Петр смотрел на меня, и в его глазах разгорался тот самый страшный огонь, который сжигал города и рубил стрелецкие головы. Он ждал.

— Говори, — приказал он.

Глава 17

Петербург накрыло синим бархатом сумерек. В личных покоях Наследника в Летнем дворце слышался шорох дорогой ткани и сдержанное сопение камердинеров. Здесь происходила трансформация: жесткий, застегнутый на все пуговицы функционер превращался в светского льва.

Отражаясь в высоком венецианском зеркале, Алексей позволял слугам завершать последние штрихи. Траурный черный кафтан — годовой символ скорби и аскезы — отправился в ссылку в недра гардеробной, освободив пространство для темно-синего бархата. Насыщенный колер, напоминающий ночное небо перед грозой, отлично работал на образ, оттеняя бледность кожи и добавляя взгляду глубины. Белоснежное голландское кружево на манжетах придавало необходимую торжественность.

Стекло показывало отражение Наместника — человека с плотно сжатыми губами, вертикальной морщиной меж бровей и въевшейся в радужку усталостью. Однако сегодня из зазеркалья смотрел совсем другой персонаж. Молодой. Заряженный энергией. Влюбленный.

Пудовая гиря ответственности, которую приходилось тащить, исчезла, вернув давно забытое ощущение невесомости. Точкой перемены стал разговор на берегу реки. Шум воды на перекате и спокойный голос наставника переписали неизбежный финал.

Смирнов обошелся без нотаций о долге и политической целесообразности, проигнорировав даже перспективу отцовского гнева. Всего два слова: «Я поговорю» — и уравнение сошлось. Вера в учителя оставалась величиной постоянной. Если Петр Алексеевич Смирнов, человек, обманувший смерть и переигравший Европу, берется решить проблему, значит, результат гарантирован. Этот инженер человеческих душ умел наводить мосты над любыми пропастями. Убедить отца в праве сына на простое человеческое счастье для него — решаемая задача.