Инженер Петра Великого 14 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 33

Тяжело вздохнув, я извлек на свет сложенный вчетверо пергамент и поднес его к тусклой лампе, выхватывая из полумрака вензеля.

— Ознакомься, поручик.

Федька, рискнув на секунду отпустить фрикционы на прямой дороге, выхватил лист. Глаза его забегали по строкам, губы беззвучно артикулировали казенный слог.

— «…жалуем титул… графа… Небылицыну…» — прошептал он, поднимая на меня взгляд. — Это… правда?

— Правда, Федя. Самая что ни на есть гербовая.

Клапан сорвало. Поручик зажал рот грязной ладонью, безуспешно пытаясь задавить рвущийся наружу хохот, отчего его плечи заходили ходуном. Бывший подмастерье не смел смеяться над генералом, но абсурдность ситуации оказалась выше субординации.

Глядя на него, сдался и Орлов. Кабина наполнилась раскатистым ржанием, Василий лупил себя по коленям, вытирая выступающие слезы.

— Ваше Сиятельство! — простонал он. — Граф Пустота! Барон Нуль! Ой, не могу… Представляю лица дьяков в приказе: «Сим повелеваю Небылицыну…». Решат — царя белая горячка прихватила!

— А герб? — Федька, скрывая уголки рта, вернул руки на рычаги, пока мы не улетели в кювет. — Там птица какая-то… Курица паленая?

— Феникс это, неуч! — рявкнул я, стараясь сохранить каменное лицо, но губы предательски ползли вверх. — Птица такая. Из пепла восстает. Как я.

— Ага, из пепла! — подхватил Орлов. — И прямиком в графья! Ну, Петр Алексеич… то есть, Григорий как там по батюшке… Удружил вам Государь! С такой фамилией только на ярмарке медведей показывать!

Смеялись громко, до икоты. Напряжение последних дней выходило наружу с этим дурацким, нервным хохотом. Я качал головой, забирая патент.

— Тьфу на вас. Ржете, как кони полковые. Титул настоящий. Женевский. А вы…

— Да мы что, мы с почтением, Ваше Сиятельство, — утирая слезы, пробормотал Орлов. — Просто… ну, смешно же! Граф Небылицын! Это ж как поп-расстрига в архиереи!

— Езжайте молча, — буркнул я, пряча бумагу обратно в тепло. — Иначе лишу наградных. Обоих.

— Слушаюсь! — гаркнул Василь, правда глаза его продолжали плясать. — Молчим! Ага!

Федька сосредоточился на управлении, все еще вздрагивая и хихикая в воротник.

Откинувшись на жесткую спинку сиденья, я прикрыл глаза. Глупая шутка, конечно. Но фамилия… хорошая. Русская. С двойным дном. Идеально подходит для попаданца. Для человека, который проектирует невозможное. Строит вездеходы в эпоху карет. Выигрывает войны, которых не было в учебниках.

Небылицын. Что ж, пусть будет так. Главное, чтобы эта сказка имела счастливый конец.

Машина шла ровно, перемалывая версты.

Через час, стравив остатки пара с усталым шипением, «Бурлак» замер у парадного крыльца. Снег под колесами жалобно хрустнул и спрессовался в лед. Выбравшись на звонкий морозный воздух, я с наслаждением потянул затекшую спину, выбивая из головы остатки тяжелых дум. Следом, звякнув шпорами, на землю спрыгнул Орлов. Привычное движение руки к портупее — проверить, легко ли ходит клинок — выдавало в нем напряжение.

Вечер в зиму рано приходит. Двор Игнатовского жил в рабочем ритме — далекий стук молота, перекличка мастеровых, скрип телег, — но эту индустриальную симфонию нарушало инородное тело. Прямо у ступеней, черным монолитом на белом снегу, застыла карета. Строгая, лакированная, без пошлой позолоты, зато с гербом, заметным за версту: сноп пшеницы и весы. Морозовы.

Кучер, укутанный в медвежью шкуру по самые брови, степенно приподнял шапку.

— Анна Борисовна пожаловали, — констатировал Орлов с уважением пополам с удивлением. — Деловая женщина. Везде успевает: что в Версале, что в нашей глуши.

Стряхивая снег с рукава, я кивнул. Анна не из тех, кто вышивает крестиком у окна в ожидании весточки. Визит в мою вотчину означал причину весом в пуд золота. Или пуд проблем.

Промерзшие доски крыльца гулко отозвались под сапогами. Тяжелая дверь легко подалась, отсекая уличный холод. Вместо привычной гари, пороха и машинного масла ноздри защекотал забытый, почти чужеродный коктейль ароматов: сдоба, горячий воск и дорогие духи. Запах мирной жизни, дезориентирующий сильнее легкой контузии.

Из приоткрытой гостиной долетали голоса.

— … а он такой забавный в этом парике! — звенел смех Изабеллы. — Стоит, кланяется, а парик набок съехал, словно у пуделя! Еле сдержалась, чтобы не рассмеяться!

Серебряный колокольчик ее смеха перекрыл низкий, грудной голос Анны. В нем слышалась мудрая, всепонимающая улыбка.

— Ну, скажешь тоже… Ему идет. Придает загадочности. Этакий таинственный инкогнито. Хотя без этой волосяной конструкции он куда лучше. Глаза открыты. А взгляд у него…

Она сделала паузу, подбирая определение.

— Ох, Анна Борисовна, видели бы вы его взгляд на Щеглова! — жарко подхватила Изабелла. — Когда тот раскричался… Петр Алексеевич… он просто гвозди вбивал в него. У меня аж мороз по коже прошел. Щеглов и сдулся, как дырявый кузнечный мех.

— Верю, — задумчиво произнесла Анна. — Он умеет смотреть. Так, что внутри все переворачивается до дна души. Врать бесполезно.

Мы с Орловым переглянулись. Полковник беззвучно хмыкнул в усы, а я почувствовал, как уши начинают гореть. Женщины. Сидят, пьют чай и обсуждают наши тактико-технические характеристики, словно лошадей на ярмарке. Стать, зубы, характер… И ведь бьют без промаха.

Пора заканчивать этот генштаб в юбках. Нарочито громко топнув сапогом, сбивая несуществующий снег, я решительно толкнул створку.

В гостиной повисла тишина. Изабелла и Анна, склонившиеся друг к другу над фарфором, вспыхнули синхронно. Белла прикрыла рот ладошкой, пряча смущение, Анна выпрямилась, но предательский румянец выдавал тему беседы. Перемывали косточки профессионально.

— Добрый день, сударыни, — произнес я, стягивая опостылевший парик и бросая его на консоль. — Надеюсь, не помешали совещанию?

Анна поднялась. В глубине ее теплых темных глаз плясали лукавые черти.

— Здравствуй, Петр, — мягко сказала она. — А мы тут гадаем: когда хозяин объявится?

Взгляд скользнул по моему наряду — чужая ливрея, стоптанные сапоги, дорожная грязь.

— Тебе идет, — уголок губ дрогнул. — Но, надеюсь, маскарад ненадолго? Слухи ходят разные.

Я усмехнулся. Интуиция? С Анной никогда не знаешь наверняка.

— Слухи, Анна Борисовна, быстрее телеграфа, — ушел я от ответа. — А я… я просто вернулся домой.

— Домой… — эхом повторила она. — Это правильно. Дом — это тыл. Особенно когда в нем ждут.

Ее взгляд стал тяжелым, ощутимым физически. «Ну что? — читалось в нем. — Ты обещал. Ты вернулся. Каков следующий ход?»

За спиной деликатно, но настойчиво кашлянул Орлов. Полковник давал понять: он здесь, он все слышит, но уходить и пропускать самое интересное не намерен.

— Чай будете? — нашлась Изабелла, разрывая повисшее напряжение. — Свежий, только заварили.

— Не откажусь, — кивнул я, подходя к столу.

Анна опустилась обратно в кресло, расправляя складки платья.

— Мы тут с Беллой… хозяйство обсуждали. Женские дела.

«Женские». Ну-ну.

Крепкий, обжигающий настой пах сушеной мятой. Изабелла колдовала над пузатым медным чайником, наполняя тонкий фарфор — единственную роскошь, чудом пережившую нашествие Щеглова. Изумрудное крыжовенное варенье, печатные пряники, ржаной хлеб с крупной солью — после месяца на каменных армейских сухарях этот натюрморт выглядел царским пиром.

За круглым столом царила странная диспозиция. В тепле гостиной мой лакейский маскарад казался вдвойне нелепым. Напротив, с прямой, как струна, спиной, восседала Анна, пряча улыбку в уголках губ. С краю, на жестком стуле, примостился Орлов, с опаской поглядывая на хрупкую чашку в своей огромной ладони — того и гляди раздавит.

Беседа текла вяло: погода, распутица, цены на овес. Светский треп, плохо маскирующий напряжение. Анна сканировала меня взглядом опытного купца на ярмарке: огрубевшие руки, сбитые костяшки, залегли тени под глазами. В ее темных глазах сочувствие быстро уступило место деловой решимости.