Инженер Петра Великого 14 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 24

Нартов кровожадно улыбнулся:

— Сделаем. Завтра же плавку поставим. На чистом торфе. Специально для дорогого гостя.

— А я, — подхватил игру Дюпре, в глазах которого заплясали бесенята, — подсуну ему на подпись смету на новый проект. С чудовищно завышенными расходами. Он жадный, в цифры вникать не станет, если я намекну на… скажем так, личный интерес. Я же инженером тут числюсь, он должен знать, что французы любят деньги.

— Вот и славно, — кивнул я. — Обложим его, как волка флажками. И пусть сам прыгает в яму.

Мы переглянулись. Команда снова была в сборе, единый организм, готовый перемалывать врагов. И у нас была цель.

Впрочем, Щеглов — это лишь тактический эпизод. Главная стратегическая проблема оставалась нерешенной: как работать дальше, сохраняя тайну? Как управлять огромным заводом, оставаясь призраком?

— Ладно, — отмахнулся я от тяжелых мыслей. — С Щегловым разберемся, это дело техники. Хм… А вы, я погляжу, теперь важные птицы? Работяги-поручики, надо же…

Парни рассмеялись, и напряжение, висевшее в воздухе, наконец отступило.

— Работа — она и есть работа. Грязная, нервная, зато без нее никуда, — хмыкнул Гришка, оттирая сажу с ладоней.

— Никуда? — Дюпре скептически выгнул бровь, смерив парня взглядом. — Вы просто смазываете колеса, mon ami. Это работа денщика, а не офицера.

Гришка усмехнулся, и в этой усмешке сквозило столько снисходительного превосходства практика, нюхавшего порох, над кабинетным теоретиком, что француз даже поперхнулся вином.

— Смазываем? — Подавшись вперед, новоиспеченный поручик хищно прищурился. — А вы, барин, видели, что происходит с «Бурлаком», когда его денщик, добрая душа, смажет? Салом свиным, да в мороз градусов под тридцать?

Дюпре равнодушно пожал плечами:

— Сало застынет. Коэффициент трения возрастет.

— Застынет? — Гришка хохотнул, словно ворон каркнул. — Оно в камень превратится! В граниты! Ось заклинит намертво, шатун вырвет с мясом, котел от натуги лопнет. И всё. Нет машины, груда лома. А солдатик стоит, глазами хлопает: «Я ж как лучше хотел, жирненько намазал!».

Обведя нас серьезным взглядом, он добавил:

— Мы не колеса мажем. Мы им мозги вправляем. Приезжая в полк, я первым делом не к сиятельным офицерам иду, а прямиком в обоз, к мужикам. Сгоняю их вокруг машины и тычу пальцем: «Гляди сюда, дубина стоеросовая. Видишь эту пипку? Это клапан. Шипит — значит, живая машина, дышит. Молчит — беги, сейчас рванет к чертям собачьим. А коли вода хлещет — значит, ты, ирод, прокладку перетянул, задушил механизм».

— И понимают? — с неподдельным интересом спросил Нартов.

— А куда им деваться? — пожал плечами Гришка. — Я ж не по уставу объясняю. Устав — он для грамотных, там буквы. А я им на пальцах. «Котел — это твое брюхо. Вода — это брага. Огонь — закуска. Перекормишь — лопнет. Недокормишь — сдохнет с голоду». Доходит мгновенно. Особенно когда пару раз по шее дашь для закрепления материала. Мы, Петр Алексеич, целую науку придумали. «Школу выживания железа». Картинки рисовали. Лубки. Угольком на доске. Красный цвет — «смерть», синий — «холодно», зеленый — «езжай». Даже самый темный рекрут, который право от лево не отличает, цвета-то знает.

— Лубки? — Дюпре подался вперед, его глаза загорелись. — Инструкции в картинках? Это… это гениально.

— Ну, не знаю насчет гениальности, — смутился Гришка, не привыкший к похвале от иностранца. — Но работает. Мы их заставляем эти картинки прямо на бортах машин малевать. Краской. Чтоб перед глазами было всегда: «Сюда лей, отсюда сливай».

Он тяжело вздохнул, и улыбка сползла с его лица.

— Только вот беда в другом. Офицеры. Им же невдомек, что машина — она живая. Они думают: раз железная, значит, терпеть должна. Гонят лошадей до пены, а потом на «Бурлака» пересаживаются и так же его нагайкой стегают. «Давай, родимый, жми!». А он не лошадь, ему остыть надо, продуться. Мы им толкуем: «Ваше благородие, нельзя так, поршня прогорят!». А они в ответ: «Молчать, хам! Выполнять приказ!».

— И что вы делаете? — спросил я.

— А мы хитрим, — Гришка заговорщицки подмигнул. — Устраиваем, так сказать, техническую поломку во благо. Механикам тайный знак даем — шапку ломаем или бровью ведем. Они, вроде как, машину ломают. Понарошку. Тягу сдернут или гайку на фланце ослабят. Машина встает, пар свистит, страшно. Офицер орет, а механик руками разводит: «Беда, барин! Сломалась! Чинить надо!». Пока «чинят» — она и остынет. И цела останется, и люди живы.

Нартов расхохотался, хлопнув себя по колену:

— Поломка во благо! Ай да молодцы!

— Ну, не совсем, наверное, поломка, — поправил Гришка. — Сбережение казенного имущества. Мы ж их спасаем. И технику, и дураков этих. Если б не наша школа, половина «Бурлаков» еще под Нарвой бы легла. Не от шведских ядер, а от дурости нашей беспросветной.

— А «Шквалы»? — не унимался Дюпре. — С ними как? Там механизм тонкий, автоматика, допуски.

— Со «Шквалами» беда, — помрачнел Гришка. — Клинят. От грязи, от перегрева. Солдат же как привык? Фузею кирпичом чистить, чтоб блестела. А тут зазоры микронные. Сунет он туда кирпич тертый — и всё, затвор на выброс. Мы их учим: тряпочкой, маслицем нежным… А когда в бою ствол раскаляется — так они, простите, мочатся на него. Прямо на кожух. Чтоб остыл. Это преображенцы со всем старанием ухаживают, а эти…

Дюпре брезгливо скривился:

— Barbares… Варвары…

— Зато стреляет! — горячо возразил Федька. — Вода-то в бою на вес золота, пить самим надо. А этого добра… всегда с собой. Воняет, конечно, когда парит, глаза режет, но зато пулемет работает без перебоя.

Слушая их, я ловил себя на мысли, что горжусь этими чумазыми парнями больше, чем собственными чертежами. Гришка, сам того не ведая, сделал то, до чего я, запертый в парадигме высшего образования, не додумался бы никогда. Он создал культуру эксплуатации. Грубую, примитивную, но работающую. Он перевел высокую инженерию на язык русского мужика, создал, черт возьми, интуитивно понятный интерфейс и написал мануал на заборах. Без этой прослойки мои изобретения остались бы просто дорогими, бесполезными игрушками, сломанными в первый же день.

— Молодцы, — сказал я тихо, но так, что в зале повисла тишина. — Вы — настоящая гвардия. Не та, что в парче и золоте на парадах паркет шаркает, а та, на хребте которой армия держится.

Переглянувшись с Федькой, Гришка густо покраснел, пробормотав:

— Ну, мы старались, Петр Алексеич. Как вы учили. Чтоб не стыдно было.

Разговор постепенно затих, уступая место уютному треску дров. Угли в камине подернулись седым пеплом. Потихоньку все разошлись, оставив меня наедине с мыслями. Даже Магницкий встрепенулся и уковылял к себе, хотя, по-хорошему, именно он, как временно исполняющий обязанности, должен был докладывать обстановку.

Оставшись один, я долго смотрел на затухающий огонь, понимая, что самая сложная битва еще впереди. И вести ее придется не пушками.

Глава 10

Проснулся я со стоном. Шею свело судорогой, словно на плечи давил свод собора — расплата за ночлег лицом в кипе ведомостей. Голова гудела от бесконечных колонок цифр куда сильнее, чем с самого жесткого похмелья. Столешницу старого кабинета погребли под собой отчеты, сметы, накладные на уголь и железо. Ночные попытки свести дебет с кредитом провалились — проклятые значения плясали перед глазами, отказываясь выстраиваться в стройные ряды. Завод дышал, однако дыхание это напоминало хрипы чахоточного больного.

За мутным стеклом занималось серое зимнее утро. Игнатовское уже ожило: доносился гул и ритмичное, тяжелое уханье паровых молотов. '

Тихий скрип двери заставил с трудом разогнуть спину, хрустнув позвонками.

На пороге замерла Изабелла. Простое домашнее платье, поднос в руках.