Инженер Петра Великого 14 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 22

Обняв его, я похлопал по вздрагивающей спине.

— Да, Андрей. Я здесь. Огнеупорный я, забыл?

Плотину прорвало. «Птенцы» — Федька, Гришка, мастера — хлынули следом, смыкая плотное кольцо. Хлопки по плечам, рукопожатия, робкие касания рукава — каждый хотел убедиться в материальности «призрака».

— Батюшка! Вернулся!

— А мы уж сиротами себя числили…

— Гляди, шрам тот же! И взгляд! Точно он!

Старый Митрич, остервенело тиранувший глаза грязным фартуком, бормотал:

— А я ведь чуял! Когда ты, Гришка, про клапан втолковывал… Думал, блажь, бес попутал. А оно вон как обернулось!

Леонтий Магницкий, тяжело опираясь на трость, поднялся с кресла. Дрожащими руками старик снял очки, протирая глаза платком.

— Чудо, — прошептал он. — Истинное чудо или величайшая мистификация. Впрочем, мне все равно, Петр Алексеевич. Важно, что голова эта снова на плечах.

Лишь Изабелла осталась на месте, намертво вцепившись в портьеру, словно та была единственной опорой в перевернувшемся мире. Ни криков, ни суеты — только беззвучные слезы, чертящие дорожки по бледным щекам. Женская интуиция, возможно, и шептала ей правду раньше, но зримое подтверждение выбило почву из-под ног. Наши взгляды встретились, и я коротко кивнул.

В стороне, у камина, сохранял невозмутимость только Анри Дюпре. Скрестив руки на груди, француз изучал меня с прищуром. Никакого восторга или слез — лишь понимание пополам с уязвленной гордостью.

Мягко отстранив все еще всхлипывающего Нартова, я подошел к Дюпре.

— Анри.

Усмешка тронула его губы.

— Так вот ты какой, Гришка, — протянул он по-русски, смакуя каждый слог. — А я ломал голову: откуда у русского мужика познания в гидравлике? Откуда академический почерк в чертежах? Откуда эта дьявольская наглость? Ночами не спал, размышляя, неужели в России каждый конюх лучший инженер. Bravo, mon ami. Провел как мальчишку.

— Прости, Анри, — ответил я без тени улыбки. — Обстоятельства вынудили. Пришлось.

— Допустим, — кивнул он. — Однако обидно. Я ведь учить тебя пытался! Растолковывал! А ты стоял, кивал как болванчик и, небось, потешался про себя?

— Восхищался. Твоим терпением и знаниями. Ты отличный инженер, Анри.

— А ты — гениальный актер, — парировал француз. — Впрочем, как инженер тоже ничего.

Его рука протянулась для пожатия.

— С возвращением, генерал. Рад, что вы не сгорели. С вами работать куда занятнее, чем с вашей тенью. Да и безопаснее, а то я начал верить в духов. А в Петербурге вся европейская свора ученых как вас ждала, — хмыкнул он.

Рукопожатие вышло крепким. Про умы-то я и забыл. Нужно будет их перевести сюда.

Меншиков, наблюдавший за сценой с видом режиссера после удачной премьеры, громко хлопнул в ладоши.

— Ну все, полно сырость разводить! Живой, здоровый — и слава Богу! Поплакали — и будя! У нас тут завод, а не богадельня!

Встретившись взглядом с Изабеллой, я увидел, как она вытерла слезы и улыбнулась. Слабо, но искренне.

Я — дома.

Глава 9

Пожирая сухие березовые поленья, в зале яростно трещал камин. Волны тепла, расходясь по комнате, выгоняли из углов сырость. Все начали расходится, остался только узкий состав — «ближний круг».

Откинувшись на спинку кресла во главе стола, я позволил себе расслабиться. Спина ныла, однако усталость казалась приятной — я наконец-то дома. Никакого грима, к черту парик; на плечах — старая, насквозь пропахшая дымом куртка.

Напротив расположились Нартов с Дюпре. Прибыв в Игнатовское еще вчера с передовым обозом, они успели отмыться и переодеться, но смотрели на меня всё еще дико, словно на ожившего святого, сошедшего с иконы. Андрей шмыгал носом, остервенело вытирая глаза рукавом, а француз задумчиво вертел пустой бокал, будто решая в уме сложнейшую баллистическую задачу. Укрытый пледом, в кресле дремал Магницкий, а Изабелла затихла, чинно сложив руки на коленях. Глаза её блестели от слез, но губы тронула улыбка.

Чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, застыли двое моих «птенцов» — Федька и Гришка. Я шикнул на них, чтобы не стояли столбом и сели за стол. Облаченные в рабочие робы из грубой парусины, пропитанной дегтем до стеклянного блеска, они выглядели настоящими демонами производства. Лица чумазые, в поры рук намертво въелась окалина, зато в глазах полыхал огонь.

— Итак, — я обвел присутствующих тяжелым взглядом. — Эмоции в сторону. Слушайте вводную. То, что вы видите перед собой Петра Алексеевича Смирнова — государственная тайна высшей степени. Для мира я — пепел в урне. Это ясно.

Выдержав паузу, я добавил:

— Ясны и последствия. Если кто-то проболтается…

Впрочем, угрозы были излишни — окружающие и так прониклись моментом. Да и Ушаков, полагаю, еще проведет соответствующий профилактический инструктаж.

Нартов, мигом подобравшись, кивнул:

— Мы поняли, Петр Алексеич.

— Вот и славно. Тогда за дело.

Я перевел взгляд на молодежь. Магницкий так и спал в углу, Изабелла вдруг подскочила и исчезла по своим женским делам. Тем лучше.

— А теперь выкладывайте. Чего сияете, как начищенные котлы?

Переглянувшись, Федька с Гришкой расплылись в широких улыбках, сверкая белыми зубами на черных от копоти физиономиях.

— Так это… Петр Алексеич… — начал Федька, нервно теребя край жесткой робы. — Радость у нас. Вчерась бумага вышла. Наместник подписал. Лично.

— Какая бумага?

— О чинах, — Федька гордо выпятил грудь, едва не лопаясь от важности. — Поручик я теперича.

— Поручик? — брови мои поползли вверх. — Ты?

— Ага! — закивал он, сияя, как медный таз. — За «усердие в механике и сбережение казенного имущества». Так в грамоте писано. И сразу сюда, в Игнатовское, подорожную выписали. Сказали: «Поезжай, там мастер новый будет, из денщиков, мужик темный, но дело знает. Перейми у него опыт».

Дюпре, не сдержавшись, фыркнул в кулак, а Нартов удивленно поднял бровь.

— Мастер из денщиков? — переспросил Андрей. — Это ты про… про вас, Петр Алексеич?

— Видать, про меня, — усмехнулся я.

Повернувшись ко второму ученику, державшемуся чуть более уверенно, я спросил:

— А Гришка? Ты-то чего светишься?

Степенно поклонившись, парень ответил:

— Дык, Петр Алексеич. Я же ж тоже… полгода ужо как поручик. Наместник еще по весне указ дал. Сижу в Игнатовском, при заводе, но раз в месяц — в армию, отряжают меня. На неделю.

— И чем занимаешься?

— Учу, — тяжко вздохнул он. — Вдалбливаю, прости Господи. Беру своих ребят, мастеровых, и едем по полкам. Показываем солдатикам, как с машинами обходиться.

— И как успехи?

— Тяжко, Петр Алексеич, — скривился Гришка, словно от зубной боли. — Солдаты-то слушают, народ подневольный, деваться им некуда. А вот офицеры…

Он в сердцах сплюнул на пол, но тут же спохватился и растер плевок сапогом.

— Не любят они меня, барин. Ой не любят. Господа офицеры, дворяне потомственные, нос воротят. «Дегтярный поручик», говорят. «Чумазый выскочка». В офицерское собрание не пускают, за один стол садиться брезгуют. Руки не подают, словно я прокаженный.

Федька сжал кулаки.

— И я заметил такое. Вчерась, когда приказ читали, один капитан из драгун скривился, будто жабу проглотил. Говорит: «Дожили. Скоро конюхов в генералы производить начнут. Пропала армия». А я ему: «Ваше благородие, если б не мы, „конюхи“, вы б пешком ходили, а пушки ваши на горбу таскали».

— И что он?

— За саблю схватился. Еле растащили.

Их рассказ подтверждал очевидное: столкновение неизбежно. Я собственноручно вылепил новый класс людей — технократическую элиту. Эти мастера получали офицерские патенты не за дворянскую кровь или безумную удаль в штыковой, а за интеллект, за умение оживлять сталь и управлять механическими монстрами. Старая гвардия, привыкшая мерить честь длиной замшелых родословных, разумеется, встала на дыбы. Началась война двух миров: изящной шпаги против тяжелого гаечного ключа.