Инженер Петра Великого 13 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 40

Среди напудренной, утопающей в шелках французской знати русская делегация выглядела стаей медведей, вломившихся на изящную пасеку. На специальном помосте гранитной глыбой возвышался Пётр, облаченный в простой темно-зеленый мундир, лишенный всякой мишуры. Даже сидя, самодержец доминировал над пространством; в его неподвижной монументальности сквозило больше истинной власти, чем в мельтешении всех местных герцогов и маркизов вместе взятых.

Рядом, лоснясь от самодовольства, красовался Меншиков, нашептывая что-то на ухо Черкасскому. Тот, подобно древнему идолу, сохранял абсолютную невозмутимость, возможно, попросту дремал с открытыми глазами. Орлов же откровенно страдал: тесный воротник парадного кафтана душил его, а взгляд тоскливо блуждал в сторону выхода, мечтая сменить церковную духоту на чистое поле и добрую рубку.

Вдоль стен, образуя живой кордон, замерли мои преображенцы. Суровые обветренные лица, ладони на эфесах — они присутствовали здесь в качестве последнего аргумента в политическом торге. От их молчаливого давления кислые мины местных аристократов вытягивались еще сильнее. Уж сколько нервов стоило Меншикову продавить их присутствие.

У алтаря, склонив голову под тяжестью расшитой золотом мантии, стоял на коленях де Торси. Старый архиепископ читал молитвы, его голос тонул под сводами, не достигая стропил.

Церемония вошла в решающую фазу. Облаченный в тяжелую парчу, священнослужитель приблизился к алтарю, сжимая в руках нечто древнее, чем корона — Святую Стеклянницу. В этом маленьком флаконе, согласно легенде, хранился небесный елей для Хлодвига. Происходящее выходило за рамки обычного ритуала, превращаясь в акт божественной инженерии: перековку смертного в помазанника.

Под монотонное пение хора золотая игла извлекла из флакона микроскопическую каплю мира, смешавшуюся с обычным елеем. Стоило архиепископу коснуться обнаженной груди, плеч и рук де Торси, как Жан-Батист Кольбер начал превращаться по логике местных в сакральную фигуру.

Следом пошли символы власти: шпоры, подтверждающие рыцарство, меч Карла Великого Жуайёз — гарант правосудия, скипетр. И только в финале с бархатной подушки поднялась тяжелая, инкрустированная камнями корона. Время будто остановило свой бег. Венец опустился на голову де Торси.

Собор выдохнул. Единый порыв благоговения прошел по толпе. Старый маркиз в первом ряду промакивал слезы кружевом, а молодые офицеры взирали на нового короля с щенячьим восторгом, обретя в нем долгожданный символ стабильности Франции.

Взгляд Петра, устремленный на сцену, отражал сложнейшую гамму чувств. Там смешались триумф кукловода, посадившего свою марионетку на трон, и детская ревность к тысячелетнему блеску и величию этого обряда, столь непохожего на варварскую тяжесть шапки Мономаха. Впрочем, всё это перекрывала откровенная скука: затянувшаяся католическая процедура утомляла деятельного царя. Прикрыв зевок широкой ладонью, он бросил короткую реплику Меншикову, вызвав у того сдавленный смешок.

— Король Жан! — провозгласил архиепископ.

— Виват, король! — отозвались своды.

Наблюдая, как де Торси поднимается с колен, я отчетливо понимал: мой должник перестал существовать. Перед нами стоял легитимный монарх. Созданная нами политическая машина завелась, набрала обороты и теперь жила по своим законам, не требуя вмешательства конструктора.

Зеркальная галерея Версаля, напоминавшая декорации к фильму-катастрофе, слепила глаза великолепием. Местные мастера совершили логистическое чудо, восстановив локацию в рекордные сроки: пробоины в зеркалах исчезли, копоть на стенах скрылась под свежими гобеленами, а шрамы на паркете затянули толстыми персидскими коврами. Процентов тридцать, конечно сгорело так, что проще новый строить, но остальное подлатали знатно. Вместо едкой гари воздух теперь был плотно насыщен ароматами воска и духов. Русская армия паковала чемоданы, а Пётр давал финальный банкет.

Слившись с тенью массивной колонны, я наблюдал за происходящим в своем неизменном амплуа «Гришки». Сквозь гром музыки и звон бокалов прорывался пьяный смех: вчерашние смертельные враги — русские офицеры и французские дворяне — уничтожали шампанское на брудершафт, обмениваясь дружескими хлопками по плечам и коверкая слова в попытках найти общий язык. Окончание войны и колоссальное нервное истощение стерли старые обиды, оставив лишь пьянящее чувство выживания.

В центре композиции, на импровизированном троне, доминировал Пётр. Рядом с ним восседал наш «проект» — новоиспеченный король Жан I де Торси. Выглядел он вполне аутентично: дорогой камзол, властная осанка, отрепетированная снисходительная улыбка. Актер слишком быстро вжился в роль, и этот факт зажигал на моей внутренней приборной панели тревожные индикаторы.

Внезапно музыка оборвалась. Пётр поднялся во весь рост, мгновенно перетянув на себя внимание аудитории, и поднял кубок.

— Господа! — его голос, не переходя на крик, заполнил зал. — Мы пьем сегодня за мир, доставшийся нам дорогой ценой. Минувшая война стала для меня суровым учителем. Она показала, что виктории куются по разному, и под пушечную канонаду на полях сражений, и порой главная битва разворачивается в тишине кабинетов, в глубокой тени. В честь этой новой науки я, властью, данной мне Богом, учреждаю высший орден Российской империи — Орден Смирного Служения.

По рядам пробежал удивленный шепот, похожий на шелест сухой листвы.

— Награда эта, — продолжал царь, добавляя в голос металлических ноток, — минует героев шумных баталий, привыкших к блеску знамен. Она предназначена тем, кто действует в тени. Мы чествуем хитрость, стоящую целого полка, и ум, разящий вернее сабли. Этот орден — плата за жертвенность, о которой промолчат летописцы.

Каждое его слово, казалось, было адресовано лично мне, резонируя с моими собственными мыслями.

— Кавалеры ордена, — Пётр назидательно поднял палец, — получают земли и пожизненный пансион. Они обретают особый статус. Их слово при дворе отныне весит столько же, сколько слово фельдмаршала. Двери моих покоев открыты для них в любое время дня и ночи.

Денщик торжественно вынес на бархатной подушке регалии: три звезды из черненого серебра, в центре которых синим глазом горел рубин и одна звезда из золота с алым камнем.

— Первым, — провозгласил самодержец, — за мудрость и стойкость в дни великих испытаний награждается светлейший князь Александр Данилович Меншиков!

Светлейший, сияя ярче начищенного самовара, растерянно встал и подошел. Зал взорвался овациями, когда Пётр лично прикрепил звезду к его груди.

— Вторым, — продолжил царь, — за недремлющее око и безупречную службу, награждается полковник Андрей Иванович Ушаков!

Ушаков выдвинулся своей бесшумной походкой. Его лицо оставалось непроницаемой маской, правда в момент награждения уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Третьим, — в голосе Петра прозвучала теплота, — за беззаветную храбрость и преданность, перешагнувшую порог смерти, награждается полковник Василь Игнатьич Орлов!

Залившийся краской Орлов вышел к трону. Зал снова разразился аплодисментами.

Наградив их, Пётр замолчал. Его рука потянулась к последней звезде на подушке — самой крупной, обрамленной алмазной крошкой вокруг центрального рубина.

Сотни глаз следили за движением царской руки.

Взметнувшаяся над головой царя последняя звезда поймала фотонный поток сотен свечей, полыхнув ярким блеском. Зал накрыло тишиной.

— Но первым посмертным кавалером, — произнес Пётр, виртуозно модулируя голос с командного металла на трагический баритон, — становится тот, кто оплатил тайную службу на пределе своих сил. Тот, чья хитрость обеспечила наше выживание, а жертва — эту победу.

Где-то на периферии слышимости сдавленно всхлипнула женщина.

— Посмертно, — выдохнул царь. — Орденом Смирного Служения высшей степени награждается генерал Петр Алексеевич Смирнов.

Тишина стала абсолютной. Со своего места в толпе слуг я сканировал реакцию публики. Французы застыли с бокалами в руках, словно процессор не мог обработать входящие данные: русский монарх чуть ли не канонизировал того, кого здесь считали исчадием ада. Наши же безупречно отыгрывали свои партии.