Инженер Петра Великого 13 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 3

Затея отдавала сумасшествием, но обладала железной логикой степных ханов: бить не туда, где противник закован в латы, а туда, где он спит в шелковой постели.

Царевич Алексей поддержал план первым. Следом, тяжело кивнув, согласился Ромодановский. Молодым генералам, скрипя зубами, пришлось смирить амбиции.

И вот итог. Он здесь. В чужом, враждебном небе над спящей Европой. Адмирал первой в истории стратегической авиации. Гигантские, неуклюжие тени шли кильватерным строем. Внизу, в каждой гондоле, надежно закрепленные, ждали своего часа по двенадцать бочек с «Дыханием Дьявола».

— Княже, — хриплый голос штурмана разорвал тишину. — Подходим. Ориентир по курсу.

Черкасский поднес к глазам тяжелую, обшитую кожей подзорную трубу. В окуляре, дрожащем от вибрации винтов, сквозь ночную дымку проступило расплывчатое оранжевое пятно. Париж.

А ведь европейское турне выжало экипажи досуха. Адреналиновые гонки с рассветом, когда ледяной высотный воздух превращал кровь в гель, сменялись параноидальными дневками в глухих баварских и эльзасских чащах, где гигантские туши цеппелинов приходилось маскировать лапником и мхом. Дважды маскировка трещала по швам. Над Рейном пришлось сбрасывать драгоценный балласт и, насилуя клапаны, уходить в облака от драгунских разъездов, провожавших небесных китов беспорядочной пальбой из мушкетов.

Но настоящую дань взяла Франция. Атмосферный фронт, налетевший словно из засады, смял строй. Силовой набор «Ильи Муромца», самого тяжелого в эскадре, не выдержал перегрузок на сдвиг: оболочка лопнула с вибрирующим звуком, и корабль, беспомощно кувыркаясь, ухнул в ревущую бездну. Шестнадцать душ. Ни могил, ни панихиды — только статус «пропавшие» в судовом журнале — опять же придумка Смирнова. Однако остальные шестнадцать бортов, костяк воздушной армады, дотянули до точки рандеву.

Зависнув в промерзшем эфире, князь Черкасский вместе со штабными офицерами сканировал раскинувшийся внизу театр военных действий. Картина вызывала вместо торжества — тревогу.

— Какого дьявола там происходит, княже? — пробасил полковник Вяземский. Коренастый ветеран, прошедший мясорубку Северной войны, вцепился в медь подзорной трубы так, словно хотел ее сплющить.

Оперативная обстановка внизу игнорировала все уставы воинского искусства, от Юлия Цезаря до маршала Вобана.

Париж полыхал. Факелы на куртинах, сигнальные огни на равелинах, тысячи плошек в окнах обывателей. Город ощетинился: в оптике отчетливо различались цепочки мушкетеров на стенах, подвоз пороховых ящиков к амбразурам, лихорадочная суета канониров. Столица Франции напоминала улей за секунду до атаки.

В то же время с юга к стенам прижалась другая сила. Странная, пассивная масса. Никаких зигзагов апрошей, никаких заложенных мин, никакого построения в каре. Вместо осадного лагеря — гигантский, беспечный бивуак. Ярко пылающие костры, вальяжно бродящие между палатками фигуры, доносящиеся даже сюда, на высоту, звуки полковых оркестров. Это войско не готовилось к смерти, оно праздновало жизнь.

— Сговор? — пробормотал Вяземский, озвучивая мысли командира. — Одни имитируют оборону, другие — осаду?

— Чертовщина какая-то, — голос Черкасского прозвучал тихо.

Порыв ветра удачно разогнал дымную пелену, открыв обзор на центр странного лагеря. То, что увидел старый воевода, заставило сердце замереть. Над главным шатром, лениво перекатываясь волнами, реял штандарт. Желтое полотнище с черным двуглавым орлом. Имперский стяг.

— Государь… — выдохнул князь, чувствуя, как спадает напряжение в плечах, уступая место новому страху. — Добрались, черти.

Рядом с русским флагом гордо трепетали какие-то другие стяги, не Бурбонов. Союзники?

Но уравнение не сходилось. Черкасский опустил трубу, заставляя свой мозг анализировать абсурд. Почему Петр стоит под стенами? Почему не входит в город, который должен был стать оплотом от тех, что объявили ему крестовый поход? Зачем Париж ощетинился против своих же? Этот вялый спектакль, это «стояние на реке Угре» под стенами французской столицы не поддавалось логическому объяснению. Неужели Париж против Государя?

Эскадра висела в дрейфе почти час. Отсутствие ветра играло на руку: гигантские сигары «Катрин» оставались невидимыми призраками на фоне черного неба. Ситуация внизу застыла в янтаре. В городе — нервное напряжение, в лагере — пьяный разгул. Театр абсурда.

— Снижаемся, Михаил Алегукович, — предложил Вяземский, отрываясь от окуляра. — Дадим знать Петру Алексеевичу, что «кавалерия» прибыла.

— Нет, — голос Черкасского резанул сталью.

Полковник замер, удивленно вскинув брови.

— Это лишит нас главного козыря. Внезапности. — Князь говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Здесь пахнет изменой или ловушкой, полковник. Моя интуиция вопит об опасности. Государь связан по рукам и ногам. Не может или не хочет атаковать — неважно. Важно, что враг чувствует себя в безопасности за этими стенами.

Он снова приник к окуляру, выискивая уязвимые точки в обороне города.

— Пока мы здесь, в тени, мы — карающий меч Господень. Стоит спуститься, и мы превратимся в заурядный резервный полк.

Решение созрело мгновенно.

— Устанавливать связь — непозволительная роскошь. Мы обязаны развязать Государю руки одним ударом.

— Атаковать? — переспросил Вяземский, уже понимая ответ. — А кто цель?

— Враг, — Черкасский хищно ткнул пальцем в сторону парижских бастионов. — Их гарнизон, их арсеналы. Мы вырвем змее жало. А добить контуженного зверя Петр сможет и пехотой. Сигнал по эскадре: «Боевой режим». Готовьтесь к бомбометанию.

Эскадра ожила. Шестнадцать левиафанов, дрейфовавших в безмолвии, пришли в движение. Медленно, с грацией глубоководных хищников, корабли начали размыкать строй, формируя для захода на цель широкий, разреженный клин — «гребенку», как называл это построение сам Черкасский. Внутри гондол заскрипели вороты лебедок, и в скупом свете зашторенных фонарей маслянисто блеснули дубовые бока главного калибра этой ночи.

Черкасский с профессиональным удовлетворением окинул взглядом боезапас. Смирновская инженерная мысль эволюционировала. В отличие от первых, кустарных прототипов, испытанных в Игнатовском, эти изделия имели претензию на «аэродинамику», как назвал это сам Смирнов. Грубое деревянное оперение, прибитое к днищам, обеспечивало стабилизацию на траектории, гарантируя вертикальное падение. Запал тоже улучшили: вместо капризных фитилей теперь использовался ударный механизм. Бинарная смесь. Как назвал его Смирнов. Везде он.

Удар, смешивание компонентов, секундная задержка для образования топливно-воздушного облака — и воспламенение. Объемный взрыв. Бесовская, но дьявольски эффективная физика.

— Задачи знаешь, Семен? — голос князя звучал буднично, гася мандраж экипажа и вглядываясь в город.

— Так точно, ваше сиятельство, — пробасил старший бомбардир, любовно похлопав по шершавой клепке ближайшего снаряда. — Приоритет один — Арсенал, длинный такой. Приоритет два — казармы, два каре у стены. И кавалерийские конюшни. Жилые дома и храмы — не трогать.

Хорошо, что город заранее рассмотрели, отметили цели. Снова Смирнов научил этим простым вещам. Князь хмыкнул.

— С Богом, — коротко кивнул князь, вцепившись в леер.

Армада бесшумно скользила над спящей столицей мира. Под килем расстилалось море огней, однако вместо праздничной версальской иллюминации внизу пульсировала тревожная, нервная россыпь факелов осажденной твердыни.

Хрустальную тишину расколол бронзовый рев.

Глотка Нотр-Дама выплюнула первый набатный удар, тут же подхваченный испуганным, истеричным перезвоном окрестных церквей. Город проснулся рывком.

— Видим, есть! — выдохнул штурман, свесившись за борт. — На стенах движение!

Черкасский вскинул трубу. Оптика подтвердила опасения: по бастионам заметались крохотные фигурки, количество факелов удвоилось. Парижане задирали головы. Гигантские силуэты, заслонившие звезды, перестали быть невидимыми. Фактор внезапности испарялся с каждой секундой.