Инженер Петра Великого 13 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 10

Внутри меня сработал аварийный выключатель, отсекая холодную логику стратега. Вид моих парней, катающихся по земле в попытке сбить пламя, выжег остатки самообладания, уступив место «красной пелене» берсерка. Уничтожение моего творения, гибель экипажа воспринимались сейчас как личное оскорбление, а не как тактическая потеря. Они посмели сломать мое творение. А главное, они посмели убить моих людей.

— Всем бортам! — голос сорвался на звериный рык. — Делай как я! Цель — батареи! Плевать на пехоту! Дави пушки!

С точки зрения тактики это было безумие — атаковать в лоб пристрелянные позиции тяжелой артиллерии. Но в тот момент тактические схемы отправились к лешему.

Довернув рычаги, я бросил свой «Бурлак» прямо на центральный холм, туда, где изрыгали смерть самые крупные калибры. Повинуясь стадному инстинкту и моему приказу, оставшиеся восемь машин веером рассыпались по полю, устремляясь в атаку.

Мы неслись по открытому пространству, игнорируя кипящую от разрывов землю. Броня вздрагивала от касательных ударов, заклепки жалобно скрипели, грозя вылететь из пазов. Внутренности танка превратились в филиал ада: грохот, жар, лязг и вибрация, от которой крошились зубы. Но мы шли неотвратимо, как кармическое возмездие.

Нервы французских канониров не выдержали вида надвигающейся стальной лавины. Темп стрельбы возрос, но точность упала — торопливость сбивала прицел, руки дрожали, запальные трубки гасли.

Шипя двигателем на пределе оборотов, мой «Бурлак» взлетел на вершину холма. В узкую смотровую щель я успел заметить перекошенные ужасом лица артиллеристов, тщетно пытавшихся развернуть многопудовый ствол.

— Дави!

Машина накренилась и всей своей многотонной массой шлепнулась на орудие. Раздался ни с чем не сравнимый звук ломающегося чугуна и треск дерева — лафет превратился в щепки, ствол лопнул, как стеклянная трубка. Мы проутюжили позицию, перемалывая зарядные ящики, пирамиды ядер и тех, кто не обладал достаточной прытью, чтобы исчезнуть с дороги. Развернувшись на месте, как танк, вспахав дерн, я поддел второе орудие и просто скинул его в ров, как сломанную игрушку.

По периметру творился схожий хаос. Остальные «Бурлаки», ворвавшись на позиции, устроили показательную бойню. Никакой стрельбы — грубая кинетическая энергия. Они давили, крушили, втаптывали в грязь гордость французской артиллерии. Это была месть, жестокая расплата за сгоревших товарищей.

Пять минут — и на холмах воцарилась тишина. Слышался треск горящих лафетов и стоны раненых. Главный щит Версаля превратился в груду искореженного металлолома.

Цена прорыва оказалась высокой: один «Бурлак» догорал, чадя черным остовом, второй замер на склоне с перебитой ходовой. Однако уравнение было решено в нашу пользу. Дорога на Версаль была открыта.

Где-то вдалеке офицеры хриплыми голосами разворачивали армию в осадные порядки, но их команды тонули в воздухе. Дышать было трудно: легкие обжигал тошнотворный коктейль из гари и приторного душка пролитой крови.

Версаль оказался в удавке. Не приближаясь к стенам на дистанцию мушкетного залпа, наши полки растеклись по периметру, закупоривая артерии снабжения. Отборные роты егерей, сжимая в руках трофейные нарезные штуцеры, бесшумными тенями растворились в лабиринтах королевского парка. Место для галантных прогулок и философских бесед превратилось в зону свободную от жизни. Любой фонтан, каждая мраморная нимфа, каждая идеально постриженная самшитовая аллея теперь просматривались нашими ружьями.

К главным воротам, под сухую барабанную дробь, направился одинокий всадник с белым флагом — молодой французский капитан из свиты де Торси. В его седельной сумке лежал наш ультиматум. Он был коротким: немедленная капитуляция. Выдача головой Дофина, Марии Эмилии и всего военного совета. Альтернатива — штурм и тотальная зачистка без права на милосердие. Срок — до рассвета.

Впрочем, иллюзий мы не питали. Парламентер был данью вековым традициям, ритуальным танцем перед финальным актом.

Петра я нашел на гребне холма, посреди дымящихся руин разгромленной батареи. Он стоял у самого края обрыва, возвышаясь над искореженными лафетами и растерзанными телами, и, не отрываясь, смотрел в подзорную трубу. Бешеная энергия, гнавшая меня в самоубийственную атаку, иссякла.

Подойдя, я молча встал рядом. Он даже не повернул головы.

Внизу, подсвеченный кровавым золотом заходящего солнца, лежал Версаль. С высоты холма открывалась панорама, идеальный чертеж, воплощенный в камне и зелени. Пугающая, нечеловеческая гармония. Лучи аллей расходились от дворца. Зеркала прудов и Гранд-канала отражали багровое небо, не искажая ни единого облака. Беломраморные статуи богов и героев в этом предзакатном свете казались живыми стражами вечности. Это был эдакий манифест абсолютной власти над хаосом природы, симфония, застывшая в мраморе и золоте. Гений человеческий здесь бросил вызов самому Творцу.

И я понимал Петра. Ломать такой шедевр — преступление против цивилизации, даже если там засел враг.

— Смотри, генерал, — тихо произнес царь, не опуская трубы. — Какую красоту ломать придется.

Он медленно повел трубой вдоль фасада, словно прощаясь с каждым окном и каждой статуей.

— Фонтаны… парки… А ведь могли бы и мы так. Даже лучше.

В этих словах была тяжелая тоска Мастера, вынужденного уничтожить творение другого Мастера.

— Упрямые дураки, — выдохнул он. — Сами, своими руками вынуждают все это в щебень крошить.

Глядя на него, я видел строителя, которому физически больно сносить красивое здание, чтобы расчистить площадку.

— Не кручинься, Государь, — слова вырвались сами, опережая мысль. — Сломаем это — построим свое. Лучше построим. И у себя.

Он медленно опустил трубу. Во взгляде — робкая надежда.

— Под Петербургом, — продолжил я, чувствуя, что попал в точку. — На самом берегу залива, чтоб с моря видно было. Дворцы поставим такие, что этот их Версаль убогой казармой покажется. И фонтаны. Сделаем каскады, Государь! Чтобы вода била выше колоколен, прямо в небо. И не насосами, как здесь, а самотеком, по науке. Чтобы круглые сутки шумели, а не по праздникам, как у французов. И с музыкой, с иллюминацией. Все послы от зависти удавятся.

Я говорил, а перед глазами уже стоял Петергоф из моего будущего. Большой каскад, сверкающий золотом Самсон, разрывающий пасть льву, шутихи, аллеи. Я продавал ему мечту, зная, что она реальна.

Для Петра это обещание стало инъекцией чистого адреналина. Одно дело — приказать мне и надеяться на то, что получится не хуже, и совсем другое — услышать подтверждение от инженера, который уже творил невозможное на его глазах, получить заверение, что будет лучше.

Мрачная маска сползла с его лица. Морщины разгладились, в глазах вспыхнул тот самый, одержимый огонь созидателя.

— Слово, генерал⁈ — его пальцы стальными клещами впились в мою перевязь. — Построишь⁈

— Построю, Государь. Обещаю.

Он громко и раскатисто рассмеялся. Так смеется мальчишка, получивший в подарок целый мир. Тоска испарилась. Он больше не видел перед собой вражескую цитадель, которую нужно брать большой кровью. Он видел перед собой чистый лист ватмана.

— Вот за это — спасибо, брат! — тяжелая ладонь с силой опустилась мне на спину, едва не выбив дух. — Вот это — разговор! А этих… этих мы быстро. Чтобы под ногами не путались. Мешают же строить!

Он снова вскинул трубу, но теперь смотрел на дворец совершенно иначе. Без пиетета и без жалости. Он смотрел на него с нетерпением прораба, оценивающего объем демонтажных работ.

Ночь накрыла лагерь плотным колпаком, но желанного ответа из Версаля мы так и не дождались. Дворец, погасив огни, превратился в черный, зловещий силуэт, вырезанный из картона на фоне звездного неба. Там, за стенами, зверь затаился в норе, готовясь к последнему прыжку. Стало очевидно, что они выбрали драку.

У нас же, напротив, муравейник взорвался активностью. Ватную тишину ожидания сменил ритмичный шум большой стройки, целью которой было разрушение. Забыв об усталости и сне, солдаты волокли тяжелые бревна и вязанки фашин из колючего хвороста, чтобы забить глотки глубоким рвам, опоясывающим парк. В пляшущем свете сотен факелов плотники сбивали штурмовые лестницы, и стук топоров напоминал лихорадочное биение сердца. Артиллеристы, срывая ногти и матерясь сквозь зубы, на руках выкатывали уцелевшие пушки на дистанцию кинжального огня. Воздух провонял запахом свежей стружки.