Выжить в битве за Ржев (СИ) - Ангелов Августин - Страница 46

Торг начинался. Угрюмов понимал: слишком сильно давить, — можно сломать уникальный инструмент или заставить его замкнуться в себе; слишком много забрать, — лишить его привычной ему боеспособности.

— Значит так, — вынес вердикт майор. — Группа «Ночной глаз» остается в вашем полном распоряжении. Можете набирать в нее новых бойцов по своему усмотрению. Хоть целую роту. Орлов по-прежнему координирует с моей стороны и обеспечивает ресурсами. Вы продолжаете действовать на этом участке, но отныне отчитываетесь лично мне. Ради вашей же безопасности каждый ваш выход, каждая операция с этого момента обязательно согласовывается со мной. Ваши знания о будущем в части самых ближайших событий войны изложите в зашифрованном письменном рапорте. Ключ личного шифра я вам передам. Напишите без подробностей, только главные факты, которые можно проверить в ближайшей перспективе. Понятно, капитан?

Ловец внутренне выдохнул. Это был лучший из возможных исходов. Контроль, но не изоляция. Доверие, ограниченное рамками целесообразности.

— Понял. Есть согласовывать действия и предоставить отчет по ближайшим событиям, — четко ответил он.

— И еще одно, — Угрюмов пристально посмотрел на него. — Этот рядовой Денисов. Он, как я понимаю, — часть вашего «плана из будущего», человек, способный что-то изменить, на которого делается ставка на будущее, не так ли?

— Он — один из тех, чье сохранение было признано целесообразным, — уклончиво, но твердо сказал Ловец.

Майор задержал на нем взгляд, потом кивнул, как бы ставя галочку в своем невидимом протоколе.

— Хорошо. Работайте. Орлов обеспечит вас всем необходимым. Я буду постоянно на связи. И еще… — он сделал шаг ближе, и его голос стал тише, но от этого только весомее. — Ваше будущее здесь, в нашем настоящем, теперь зависит от результатов. Не подведите меня, капитан. И не пытайтесь… меня обманывать. Понятно?

В этом вопросе звучала не угроза, а холодное предупреждение. Система в лице Угрюмова приняла Ловца, но теперь он сделался ее частью со всеми правами и обязанностями. И главная обязанность — быть полезным и не подводить начальство.

— Так точно, товарищ майор государственной безопасности. Не подведу, — отчеканил Ловец.

Когда они вернулись к блиндажу особиста, Угрюмов снова распорядился:

— Вот что, Орлов. Личность Ловца полностью подтверждена. Все предыдущие указания остаются в силе. Но с одним дополнением. Ловец — не просто оперативная единица. Он — носитель информации и технологий чрезвычайной важности. Его жизнь и его возможности должны быть сохранены любой ценой. Вы лично отвечаете за это своей головой. Группа «Ночной глаз» переходит в режим абсолютного приоритета по снабжению и поддержке. Все запросы — немедленно, через мой канал. Все ясно?

— Так точно, товарищ майор, — автоматически выпалил Орлов.

Угрюмов снова повернулся к Ловцу. Его взгляд теперь был взглядом командира, оценивающего уникальное, почти мистическое оружие, инструмент-артефакт, неожиданно попавшийся в руки.

— Вы будете продолжать работу в рамках своих возможностей. Но отныне — под мою личную ответственность и под мою непосредственную опеку. Мы найдем, как использовать ваши… знания и умения. И ваше снаряжение. Для Победы. А пока… — он на секунду запнулся, словно подбирая слова для человека из иного времени, — отдыхайте. Завтра… — он глянул на светлеющее небо, — Нет, уже сегодня, мы начнем совместную боевую деятельность.

Майор развернулся и твердым шагом пошел вдоль траншеи к замаскированному в ельнике броневику, выкрашенному белой камуфляжной раскраской, на котором он приехал. Орлов бросил на Ловца быстрый, полный немого вопроса взгляд и поспешил за начальником, чтобы проводить до машины и получить последние указания.

Ловец остался один. Он прислонился к промерзлому брустверу и закрыл глаза. Очень хотелось спать. В голове гудело от напряжения трудных, почти бессонных суток. Он солгал Угрюмову. Он создал красивую, героическую и удобную для всех ложь. Он стал для майора госбезопасности посланцем таинственного «Оркестра», жертвой технологической аварии, продолжающим выполнять боевое задание. Это давало ему защиту, статус, карт-бланш. Но это также накладывало чудовищную ответственность. Отныне за ним будут наблюдать не просто как за странным снайпером, а как за артефактом. Каждое его слово, каждый жест будут анализировать. Но он спас главное. Он не выдал свою личную тайну — тайну о деде. В глазах рядового Денисова он остался все тем же командиром группы, а не каким-то там непонятным попаданцем из будущего. И у него появился могущественный покровитель, который теперь был очень заинтересован в его выживании и успехах.

Ловец открыл глаза. На востоке, над изрытым воронками полем, занималась холодная, серая заря. Новый день. День, когда все изменилось. Он глубоко вдохнул морозный воздух, пахнущий гарью, порохом и смертью.

«Что ж, дед, — мысленно обратился он к Николаю, спокойно спавшему все это время в их блиндаже. — Теперь у тебя и у меня есть железная легенда. И очень серьезная „крыша“. Осталось только выжить и победить, чтобы спасти твой любимый СССР».

Едва майор уехал, как начался утренний минометный обстрел. С противоположной стороны долины смерти полетели немецкие мины. Война не кончилась. Она даже только что сделалась для Ловца еще сложнее. Опасность лишь ненадолго отступила, чтобы впустить в свою свинцовую реальность его собственный выдуманный образ секретного агента из грядущего. И потому теперь Ловец должен был научиться воевать по-новому — не только против врагов, сидящих в траншеях напротив, но и против подозрений и интриг в собственных тылах.

Вместе с тем, попаданец четко понимал, что впервые за все время нахождения в прошлом у него появился не просто шанс, а стратегическая цель, выходящая далеко за рамки спасения одного человека. Благодаря своей новой легенде, он сделался «мостом сквозь время». Посланцем «Оркестра», «музыкантом» будущего в прошлом. И теперь ему предстояло сыграть эту «новую мелодию» так, чтобы в нее поверил не только майор Угрюмов, а и те, кто стоит за ним. И надо приложить все усилия, чтобы это новое звучание его легенды помогло изменить ход истории в лучшую сторону, — хотя бы для одного человека, для Николая Денисова, а может, и более серьезно.

Майор Петр Николаевич Угрюмов сидел внутри своего броневика, покачиваясь на ухабах замерзшей полевой дороги, кое-как расчищенной танками, которые прошли тут недавно, возвращаясь с передовой после помощи машин из танкового батальона резерва возле высоты 87,4. Белая камуфляжная окраска бронемашины была испещрена мелкими осколками, вмятинами и грязью, но внутри пахло кожей, махоркой и влажным сукном. Впереди молчал шофер, сосредоточенно всматриваясь сквозь смотровые щели в предрассветную мглу. Но Угрюмов его сейчас не замечал.

В его голове за непроницаемым внешним спокойствием бушевала метель мыслей, холодных, острых и предельно ясных. История, рассказанная Ловцом, оказавшимся капитаном аналога ОСНАЗа из будущего, падала на подготовленную почву. Она казалась слишком идеальной. Но она объясняла все: и чудеса техники, и тактическую гениальность, и даже странную, лихорадочную заботу о каком-то рядовом Денисове. Не сентиментальность, нет. Стратегический расчет потомков. Сохранение «ключевых элементов», способных повлиять на послевоенное развитие страны в лучшую сторону.

А то ведь получалось, что страна катится куда-то не туда. Боевые действия против Германии продлятся годы, победа достанется с чудовищными потерями, союзники-англосаксы предадут, а потом, через каких-то восемь лет после войны, все начнет и вовсе лететь под откос после того, как Сталин умрет в 1953 году, а Жуков арестует Берию. Начнется тихая грызня за власть, не только в Москве, но и в союзных республиках, а собственные шкурные интересы руководителей выйдут на первый план. И понятно, что такое развитие событий, рано или поздно, закончится очень плохо для СССР…

Все эти ужасы, рассказанные Ловцом, Угрюмов принял к сведению, хотя и не понимал пока, сколько в том рассказе правды и сколько лжи. Но главное сейчас для него состояло не в этом. Главное заключалось в другом — в уникальной возможности, которая неожиданно свалилась на него, как манна небесная! Его личная возможность изменить то, что не нравилось ему самому.