Господин следователь. Книга 12 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 6

Таким образом, чтобы нам воспитать своего собственного государственного деятеля, в систему российского образования обязательно следует вернуть розги. И, чтобы старшие лупили младших почем зря. Без розги мы никогда не добьемся успехов[4].

Глава 3

Брачный аферист

Брачный аферист Синявский не был похож ни на Аллена Делона, ни на Леонардо Ди Каприо, ни на Фокса, которого «бабы любят».

На мой взгляд — так себе мужичонка. Невысокого роста, одутловатый, с толстыми, словно вывернутыми наружу губами. В будущем такого эффекта девушки добиваются с помощью инъекций, а у этого явно, от природы. На фотографии, а уж тем более на картине, отставной выглядел куда привлекательнее. Впрочем, женщины часто любят не за внешние данные, а за что-то другое. Но завидовать не стану.

Судя по нагловатым глазам, с аферистом мне придется нелегко, тем более, что законного повода, чтобы его в чем-то обвинить, у меня нет. И задерживать мерзавца не имею права. Что с того, что из-за него «сошла лавина», повлекшая убийство женщины? Причинно-следственные связи, в данном случае, не основание для уголовного преследования.

В письмах, что отставной поручик посылал Зинаиде Красильниковой (я их внимательно изучил), нет ни просьб, ни требований прислать денег, а лишь достаточно тонкие намеки. Господин Синявский сетовал, что много средств из его скромной пенсии уходит на врачей и на лекарства для Людочки, жаловался, что нечем заплатить за квартиру, подорожали дрова. Даже при самом лучшем раскладе — отправке мошенника на скамью подсудимых, любой адвокат докажет, что злого умысла в действиях Игоря Модестовича не было, а то, что ему посылали деньги, ну и что? Еще и сыграет на мужской солидарности — дескать, кто ж виноват, что бабы такие дуры? Разумеется, скажет он другими словами, но присяжные поведутся.

А у меня нет ни такого, ни этакого расклада. Нет самого главного — жалобы потерпевшей стороны, равно как и самой потерпевшей. То есть, нет оснований для открытия уголовного дела.

Эх, как же хочется подержать экс-поручика месяц-другой, а еще лучше — с полгодика, в Окружной тюрьме. Не из-за мести за Зинаиду, а чисто для профилактики будущих преступлений. Опять-таки, термин не совсем верный.

В тюрьме имеется специальная камера для дворян, там и белье меняют (не знаю, как часто), можно еду заказывать в ресторане, книги в городской библиотеке. Но тамошние клопы сословным предрассудкам не привержены, прогулок нет, и книги дают по остаточному принципу.

Авось воспитательная работа пойдет отставному поручику на пользу.

Но, как я уже заметил — все должно основываться на законных основаниях, а не на капризе сыночка товарища министра. Сам понимаю, что я слюнтяй, но преступить через себя (и закон) не могу. И дело здесь не в опасении погубить карьеру. Неприлично. Преступи один раз, потом понравится.

Значит, стану убалтывать, а там, глядишь, задержанный допустит какую-то ошибку, за что можно зацепиться и определить Синявского на казенную койку.

— Игорь Модестович, позвольте представиться — я ваш следователь. Можете называть по должности, можете именовать меня Иваном Александровичем, — начал я, не называя пока свою фамилию. — У меня к вам первый вопрос — по какой причине вас задержали, а потом доставили из Санкт-Петербурга в Череповец?

— А ваша деревня называется Череповец? — ухмыльнулся Синявский. Снисходительно заметил: — Не хотел вас обидеть, но из окна кареты видел только деревянные домишки.

— Какие мелочи, — отмахнулся я с деланной небрежностью, хотя во мне и сыграл «квасной» патриотизм. — Ежели вы называете город деревней, ваша воля.

Про себя заметил, что задержанный очень самоуверенный человек. Более того — нахален. И помочь он мне не желает. Нет бы в чем-то признался.

— Значит, вас привезли в деревню. А почему привезли именно сюда? Россия большая, деревень много.

— А это, господин следователь, вы сами обязаны мне сказать, — отозвался задержанный. — Разве я оказался здесь не по вашей милости? Меня вытащили из квартиры, не дали попрощаться с женой, с детьми, потом целых четыре дня тащились на почтовых. Причем — мне за все время ничего толком не объяснили. Сказали, что меня в чем-то подозревают, чуть ли не в убийстве! Что за бред? Кормили ужасно, а спать пришлось рядом с полицейскими, которые ужасно храпели.

Не дали попрощаться с женой и детьми? Интересно. Но на это обратим внимание позже.

— Вы не представляете, как я вам сочувствую! — всплеснул я руками. — Храп над ухом — это ужасно. — Поцокав языком, вернулся к своему вопросу: — Так все-таки, господин Синявский, почему вас задержали и привезли на допрос? Неужели у вас нет никаких соображений?

— Нет уж, господин следователь, вы мне сами скажите, — ухмыльнулся Синявский. — Я не хочу облегчать вам вашу работу. Перед вами законопослушный и богобоязненный подданный Российской империи. К тому же, — приосанился аферист, — я дворянин и отставной офицер.

— Отставной? А отчего же вы вышли в отставку? — небрежно полюбопытствовал я.

Отец писал, что Синявского из полка вышибли именно потому, что тот позволил себе провернуть какую-то брачную аферу. Жалобу женщина подавать не стала, но сослуживцы решили, что мошенникам не место среди офицеров.

— Недоброжелатели, — не моргнув глазом отвечал аферист. — Вы еще человек молодой, жизнью не битый, стало быть — не осознаете, сколько недоброжелателей может быть у порядочного человека!

— Суд офицерской чести состоял из сплошных недоброжелателей? — изумился я.

— Даже самые порядочные люди иной раз прислушиваются к словам лжецов! — пафосно заявил Синявский. Хмыкнул: — Разумеется, я далеко не ангел. Да, я люблю женщин. Разве это грех? Но даже если я и грешил, то всем мои грехи далеко в прошлом. В настоящее время веду самый безупречный образ жизни. Законов Российской империи не нарушал. Если меня в чем-то подозревают, то будьте добры, поясните. В чем меня обвиняют, за что я задержан?

Хитрая сволочь. Не просто хитрая, а тертая жизнью, имеющая опыт общения со следователями. Святое правило — лишнего ничего не говори, только отвечай на заданные вопросы. И законы он знает прекрасно, не исключено, что даже получше меня. И мне бы следовало принести извинения господину Синявскому, а потом отпустить его на свободу. Разумеется, извинения я ему принесу, отпущу. Но не сейчас.

— Так вы мне только что сами сказали, что при задержании вам пояснили — вы подозреваетесь в убийстве, — пожал я плечами.— Значит, вы знаете подоплеку, а мне бы хотелось услышать ваш комментарий.

— Да, я это слышал. Но повторяю, что это бред чистейшей воды. Как я мог бы кого-то убить в Череповце, если все время находился в Санкт-Петербурге? Я назову вам с десяток, если не с сотню людей, которые подтвердят мою невиновность. Я готов вам назвать пару влиятельных особ, готовых за меня поручиться.

Эх, если бы парикмахер не сидел в камере, я бы точно, что занялся проверкой алиби Синявского. Проверять можно д-о-о-о-л-го! Но Абрютин уже отправил рапорт губернатору.

— Успокойтесь, господин Синявский, — улыбнулся я. — Могу вас порадовать. Истинный убийца задержан, дает признательные показания. Но если вас ранее подозревали в убийстве, то теперь вы перешли в разряд простого свидетеля.

— И о чем я могу свидетельствовать? — фыркнул Игорь Модестович и наставительно сообщил. — Свидетель дает показания, если он является очевидцем событий.

— Свидетель, уважаемый Игорь Модестович, понятие очень растяжимое, — вздохнул я. — Во время расследования уголовного преступления, тем более, такого тяжкого, как убийство, сопряженное с кражей большой суммы денег, следователь обязан составить объективную картину происшедшего. Поэтому, в качестве свидетелей привлекаются все, кто сумеет помочь. Согласны?

— Нет, решительно не согласен, — ответствовал Синявский. — Впрочем, как я полагаю, выбора-то у меня нет?