Господин следователь. Книга 12 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 45

— В смысле — в сто рублей? — не понял я. — Да тут одного золота на сто, если не больше. А камни какие! Плюс работа, да мастер знаменитый.

— На, почитай сопроводительную бумагу, — придвинул мне Василий лист бумаги.

В «сопроводиловке», подписанной помощником начальника Сыскной полиции коллежским асессором Виноградовым, было указано, что в соответствии с запросом Череповецкого уездного исправника надворного советника г-на Абрютина о похищенном драгоценном колье, выполненном из золота, и так далее, сыскные чины полиции распространили копии данного запроса по полицейским частям.

Городовой второго участка Спасской части 1-го отделения Сатрапов (ух ты, хорошая фамилия для полицейского), обратил внимание, что в лавке старьевщика Ласточкина Фиронега Даниловича, мещанина, на улице Вознесенской в частном доме Бабарыкина, находится предмет, подходящий по описанию. Цепь выполнена из металла желтого цвета, справа и слева в оправе из металла желтого цвета вставлены камни красного и темно-красного цветов, по центру и внизу — мелкие камни желтого цвета, в оправе же. Кроме того, городовой потребовал, чтобы лавочник показал ему ожерелье и на его задней части обнаружил клеймо.

Со слов Ласточкина, в сентябре месяце прошлого, 1884 года, данный предмет был продан ему неизвестным лицом за пятьдесят рублей, а он, Ласточкин, решил его перепродать за сто, но согласится и на семьдесят.

О том, что ожерелье краденое, Ласточкин не знал. Продавца не запомнил. Сам он не ювелир, но понял, что драгоценного в ожерелье ничего нет. Сведущий человек сообщил, что цепь сделана из позолоченной меди, камни поддельные и сработаны из цветного стекла. Клеймо французского ювелира ценности не представляет, потому что в России оный ювелир неизвестен.

Пятьдесят рублей незнакомцу он заплатил исключительно из-за того, что работа тонкая, покупатель на такую сыщется. А поставил цену в сто рублей, чтобы заработать.

Ожерелье из лавки Ласточкина изъято, самому лавочнику выдана расписка.

По незнакомцу может вспомнить только то, что это был молодой человек лет двадцати пяти — тридцати, в партикулярном платье.

Городовой Сатрапов передал ожерелье участковому приставу Белозерову, тот показал его ювелиру Келлеру в Пассаже, и оный подтвердил, что колье изготовлено из позолоченной меди, а камни, вставленные в оправу, выполнены из цветного стекла.

По мнению Келлера ожерелье изготовлено для нужд театра и большой ценности не представляет".

— Интересно девки пляшут, — хмыкнул я.

Опять взяв в руки колье, пощупал цепочку, потрогал камни. Кажется, теперь и я понял, что это фальшивка. Или нет? Но все равно — сам стекло от бриллиантов не отличу, а позолоченную медь от золота…

Выполнено-то шикарно.

Нет, я бы сам не понял, что это подделка. Вообще, охренели французы, если для придворного театра такие штуки делали. Нет бы, как все приличные бутафоры — из пластика там, или еще из чего-нибудь дешевого сотворили. А, ну да, пластика тогда не было. Да хоть из дерева бы вырезали, из папье-маше слепили. Лопухнулся полковник Заболоцкий, когда «трофеил» поддельное украшение. И господа Игнатьевы лопухнулись. Или они знали, что украшение — это подделка? Нет, вряд ли. Они говорили, что показывали ожерелье знакомому ювелиру, тот им о его ценности рассказал. Ладно, я болван, но ювелир-то такие вещи должен просекать, да?

Но ювелир мог и пошутить. Нет, к Сергею Петровичу и Марии Сергеевне претензий у меня нет. Они и жалобу-то подали, потому что на них нажали. Сначала помощник пристава пришел, потом судебный следователь явился.

— М-да, — протянул я. — Выходит, здесь дело не для Окружного суда, а для мирового?

Я посмотрел на Абрютина с неким укором. Типа — зараза ты, господин исправник, что шум поднял. Если бы не твоя дурная инициатива, то я бы не бегал, время бы не терял.

Кажется, Василий был смущен не меньше меня.

— Ваня, сам озадачен, — признался исправник, и виновато предложил: — Может, чайку попьем? Понимаю, что я виноват, тебя с панталыки сбил, но кто ж его знал?

Чайку, видите ли. Я бы сейчас даже от водки не отказался. Жаль, что еще и десяти часов нет.

— Ладно, давай чайку, — согласился я. Подумав, сказал: — Вообще, к нам с тобой с точки зрения закона вопросов нет. Ты получил информацию о тайном хищении имущества и как высшее должностное лицо в уезде был просто обязан ее проверить. Ты проверил, получил подтверждение, передал материал следователю. Все правильно. И я, заполучив информацию от тебя, тоже должен был поступить так, как я поступил.

Сказал, и сразу стало полегче. Выходит, не совсем мы с исправником дураки? И вообще — почему это мы дураки? Напротив, мы с Василием Яковлевичем молодцы. Служим закону, служим народу. И государю императору. Но самый большой дурак — это наш потенциальный преступник. Решил, что ворует ценную вещь, а украл подделку. Из-за такой ерунды с родственниками отношения испортил.

Абрютин вышел в приемную распорядиться насчет чая. Вернулся повеселевшим.Видимо понял, что друг на него обижаться не станет. Да и за что обижаться-то?

— Ну что, будешь закрывать дело? — деловито поинтересовался господин исправник, старательно заворачивая колье в упаковочную бумагу и передавая мне. Заодно Василий расчистил стол от лишних бумаг, чтобы было куда поставить поднос со стаканами и всем прочим.

— Не буду, — покачал я головой. — Факт кражи имел место, а то, что колье оказалось поддельным — это другой вопрос. Дождемся ответа из Вологды, узнаем, что говорит племянник. Понадобится — сам к нему съезжу или Бойкова потребую к себе вытащить. Ну, а там посмотрим. Сознается в содеянном, покается, а родственники его простят — колье-то возвращено, тогда и дело можно закрыть. Не простят — передам дело на рассмотрение мировому судье.

Мировой судья за такую кражу влепит штраф или месяц ареста — не так и страшно, но репутация у племянника Игнатьевых будет загублена, да и карьере, скорее всего, придет конец. Либо уволят, либо попросят уволиться, но в формуляре будет позорная метка. Знаю, что у некоторых чиновников есть отметка — содержался две недели, месяц в тюрьме, но за другое. Допустим — пьяный дебош, драка в публичном месте. Недавно городовые доставили в участок пьяного помощника бухгалтера Управления воинского начальника губернского секретаря Козырева. Тот нажрался, как последняя скотина, справил нужду прямо на Торговой площади, на увещевания прохожих не реагировал, да еще и обматерил фельдфебеля Егорушкина, пытавшегося вразумить губернского. Не обматерил бы, может, до дома бы довели, а так городовые шибко обиделись.

И Абрютин за подчиненных обиделся, начертал на рапорте резолюцию «В мировой суд», а судья первого участка господин Соколов — человек принципиальный. Влепил Козыреву неделю ареста за неподобающее поведение и двадцать рублей штрафа за оскорбление полиции.

А по выходе из тюрьмы Козырев еще и от своего непосредственного начальника — подполковника Ильина огреб, и премии был лишен. И коллежский секретарь ему теперь светит не через три года, как полагается, а лет через пять.

Неприятно, конечно, и по деньгам проруха, но со службы Козырева никто не погонит — а кто по пьяни не куролесил? Со временем даже смеяться станут над его злоключениями.

Канцелярист принес чай, расставил стаканы и прочее. Василий, привычно раздавив в могучей руке каленую сушку, глянул — ровные ли части, полюбопытствовал:

— Когда Синявского станем выпускать?

— Он у нас уже сколько сидит? Месяц? — прикинул я, присматриваясь к конфете в незнакомом фантике.

— Месяц, или около того. Хватит, наверное, на него казенную провизию переводить?

Месяц, тогда можно и выпускать. Тем более, что личность отставного поручика подтвердилась, вроде, формально уже и придраться не к чему. Или есть? Хм…

— Давай выпустим, — решил я. — Как в суд приду, составлю бумагу. Только, ты после обеда ко мне своего человека пришли, чтобы тот бумагу в тюрьму отнес. Лучше Савушкина, или Ухтомского, если Антон Евлампиевич на службу вышел.