Кто такие викинги - Хлевов Александр Алексеевич - Страница 14

«Половинное ополчение», «половинный лейданг», как видим, насчитывает к этому времени — 1066 г. — 10–14 тысяч человек. 20–25 тысяч — очевидно, предельная численность мобилизационного резерва Норвегии. Напомним, что, по современным оценкам, общее число жителей страны вряд ли превышало в ту эпоху четверть миллиона человек. То есть мы имеем дело как раз с 25–30 % свободного мужского населения, примерно каждым четвертым. Приведенные цифры вполне согласуются с приводимыми отечественными и зарубежными специалистами процентными и абсолютными показателями [Лебедев 1985, 15, 55–58]. Это те воинские контингенты, которыми располагала королевская власть на последнем вздохе экспансии, на ее пике. «Домашние» викинги практически уничтожены, самостоятельных вольных находников не осталось — им попросту негде себя проявить в жерновах столкновений крупных государств. Все человеческие ресурсы полностью поглощает войско конунга, поход викингов окончательно становится государственным мероприятием, войной раннефеодального государства не столько за внезапную добычу, сколько за долговременный контроль над другим государством с целью регулярного получения этой самой добычи.

Что же мы имеем в итоге? Племенное ополчение, возглавляемое конунгом и его «спецназом» в виде профессиональной и особо качественно вооруженной и экипированной дружины, с неолита до классического средневековья оставалось важным инструментом силового давления на соседей и обороны собственной территории от нападений неприятеля. Одновременно с этим, морской лейданг был и одной из возможных форм организации рейда викингов. Мы с уверенностью фиксируем эту модель в конце X — первой половине XI в., но не можем отрицать того, что конунги небольших скандинавских княжеств уже со второго этапа экспансии, с 830-х гг., собирали такие ополчения и приводили их в Англию, Франкское королевство и на другие побережья Запада. То есть многие из походов викингов, безусловно, выглядели как старые добрые древнегерманские племенные набеги на земли благополучных соседей. С течением времени, с организацией североевропейских земель на подлинно государственном уровне, такая практика полностью вытеснила остальные формы похода на Западе и значительно потеснила их на Восточном Пути.

При этом необходимо понимать, что в абсолютном большинстве ситуаций в раннесредневековой Скандинавии все насущные (как стратегические, так и тактические) военные задачи не требовали привлечения широких масс племенного ополчения. Следовательно, конунги — как местные, племенные, так и немногочисленные «государственники» — не слишком нуждались в его созыве и не особо интересовались, чем именно занят в данный момент их конкретный и вполне самодостаточный и самоопределяющийся соплеменник. К тому же даже самый массовый «призыв» отнюдь не выметал подчистую все мобилизационные ресурсы общества, коль скоро речь не шла о переселении всего племени. Сопоставляя все приведенные в этой главе цифры, можно утверждать, что в относительно редкие внутрискандинавские боевые операции в эпоху викингов единовременно вовлекалось никак не более 1520 % свободного мужского населения. При этом речь в принципе не идет, скажем, об Исландии, где вопрос организованной войны с кем-либо вне или внутри страны в этот период вообще не стоял. Там в походы ходил и в дальние странствия уезжал вообще кто хотел...

Именно поэтому участие соплеменников из своего фюлька в каких-то «левых», выражаясь современным языком, предприятиях не снижало боеготовности общества в целом и не вызывало, как правило, зависти или ревности конунга. С другой стороны, регулярное участие в походах, конечно же, способствовало росту боевого мастерства прослойки бондов, что было однозначно на руку самим конунгам в обществе, где отсутствовали явные антагонизмы между социальными группами. Вооруженный «средний класс» рассматривался не как угроза власти или источник протестных настроений, а как исключительно ценный ресурс в случае организации похода или нападения неприятеля.

Не слишком корректную, но вполне допустимую аналогию можно провести с обществом Англии XII–XIV вв., где прослойка свободных крестьян, плодившая знаменитых английских лучников, воспринималась как благо — часть из них, конечно, являлась потенциальными «робингудами», однако в случае войны это с лихвой окупалось эффектом массового применения остальных на поле брани.

Кроме того, участие в стихии вольных походов повышало социальный статус человека, его самооценку, приводило к материальному обогащению — в частности, в экономику вливались новые подневольные рабочие руки, да и какая-то часть материальных ценностей не упокоивалась навечно в кладах (для перемещения в Вальгаллу), а поступала в обращение. Все это в итоге шло в плюс обществу, и его правители это отлично понимали.

Определенная часть викингов, однако, погибала в этих походах, но это не было критическим фактором. Учитывая особенности боевых повреждений и военной медицины того времени, легкие ранения не приводили к существенной утрате бое- и трудоспособности воина, а тяжелые почти неизбежно заканчивались летальным исходом. Поэтому число калек, являвшихся в дальнейшем обузой для рода, несомненно, было ничтожно мало — потенциальные инвалиды имели мало шансов покинуть поле боя и добраться домой.

В большинстве своем походы были успешны — иначе они просто не продолжались бы на протяжении почти десятка поколений. Такие катастрофы, как разгром армий 890–891 гг. в Бретани и под Левеном с потерей многих тысяч человек, были относительной редкостью. Кроме того, скандинавы достаточно рационально и мудро подходили к выбору приоритетных направлений экспансии и, как правило, не «лезли на рожон» ни тактически, ни стратегически. В этом смысле весьма показательны события первой половины X в., когда почти все прежние направления агрессии были оставлены, а новое поколение — как и четыре-пять последующих — сосредоточилось на несчастной Англии, которая стала их легкой добычей.

Правдой является и то, что внутренний прирост населения в Скандинавии, без сомнения, был достаточно высоким, что и обусловило довольно массовую эмиграцию. Одни лишь острова Северной Атлантики поглотили не менее 40 000 норвежских колонистов единовременно, без учета уезжавших туда позднее. Крайне сложно оценить численность населения Денлоо («Области датского права») в Англии, но явно речь идет не о меньшем, а о большем количестве датских и норвежских эмигрантов. То же самое можно сказать и о Нормандии, «вытянувшей» из Северных Стран десятки тысяч поселенцев. Вряд ли можно думать, что мигрантов из Швеции на Аландский архипелаг, в континентальную Финляндию, на острова и побережья Восточной Балтики было намного меньше, чем существует там населения сейчас. А это снова десятки и десятки тысяч людей.

Суммируя, мы получим крайне условную цифру, которую автор определяет приблизительно в 200 тысяч человек. Учитывая, что население всех Северных Стран в этот период демографы оценивают в условный миллион человек, мы имеем дело с колоссальной по масштабам эмиграцией, сопоставимой в процентном отношении с эллинской и финикийской. Заметим, что эта миграция не привела ни к запустению Северной Европы, ни к истощению человеческих ресурсов, ни к каким-либо демографическим катастрофам. Население успешно прирастало, а нехватка пищевых ресурсов, неоднократно отмечаемая источниками и современными исследователями, являлась стимулом и регулятором миграции — как и отдельные политические катаклизмы вроде акций Харальда Прекрасноволосого.