Кто такие викинги - Хлевов Александр Алексеевич - Страница 1

Александр Алексеевич Хлевов

Кто такие викинги

Введение

Всякий взявшийся писать в наши дни книгу о викингах на русском языке сталкивается с непреодолимым противоречием — отчасти общемировым, отчасти сугубо отечественным, вытекающим из особенностей российской истории и российской общественной и научной мысли.

В начале 1980-х годов, когда автор этих строк только начинал заниматься историей Скандинавии эпохи викингов, все обстояло сравнительно просто. Количество научных книг, посвященных викингам, не превышало числа пальцев на одной руке, а в отечественной официальной и массовой культуре они практически отсутствовали. Не было и в помине того ажиотажа, который окружает само слово «викинг» в наши дни. Не бродили по улицам и не сидели в чатах и на интернетфорумах многотысячные армии всеведущих специалистов, способных противопоставить друг другу пару прочитанных популярных книг и сослаться на авторитетное мнение А. Н. Кирпичникова по поводу конструкции какого-нибудь предмета скандинавского вооружения. Не существовала еще в природе почти столь же многочисленная армия «эрилей» и рунологов, с легкостью рассуждающих о тонкостях рунической мантики и тайном смысле знаков футарка.

В западной, евроатлантической — не только скандинавской — традиции дело обстояло иначе. Эпоха викингов, ставшая краеугольным камнем общескандинавской идентичности и весьма прочно укоренившаяся в культурах родственных или связанных исторически со Скандинавией стран, уже к концу XIX столетия стала одной из наиболее популярных тем как научных изысканий, так и массовой культуры. Разумеется, наиболее авторитетные и солидные научные школы сложились в Северной Европе, однако немецкие, британские, французские и американские исследователи внесли свой существенный вклад в изучение обстоятельств походов викингов, истории Скандинавии и устройства древнескандинавских обществ. С началом массовых раскопок и обнаружением во второй половине XIX — начале XX вв. значительного количества уникальных как по исполнению, так и по сохранности, артефактов (предметов вооружения, быта, кораблей и пр.) эпоха викингов перестала быть только «письменным» историческим периодом. Стало возможным исключительно подробное восстановление повседневной жизни этого времени, как правило, недоступное для большинства эпох и регионов. Скандинавия, ставшая родиной научной археологии, была и остается своего рода археологическим заповедником, в котором эпоха викингов и исследование ее аспектов занимают заслуженное центральное место.

Параллельно с научным осмыслением «тема викингов» получила активное развитие в искусстве и массовой культуре, хотя и с изрядными перекосами. Именно тогда сложилась основная масса мифов и заблуждений, касающихся поведения, внешности, мировосприятия викингов, да и самого этого термина. Пресловутые рогатые шлемы, прочно и «неизвлекаемо», видимо, уже укоренившиеся в сознании обывателя — лишь вершина айсберга мифотворчества и дезинформации, кочующего по умам наших современников и имеющего тенденцию к непрерывному росту. Показательным и одним из самых безобидных примеров этого мифотворчества является 12-метровая статуя Фритьофа Смелого, украшающая холм близ паромной переправы в Вангснесе, посреди Согнефьорда и воздвигнутая на волне немецкого и норвежского национального романтизма, возрождения норвежской идентичности в начале XX столетия. В числе атрибутов легендарного героя благополучно сочетаются оружие и аксессуары, отстоящие друг от друга на две с половиной тысячи лет.

Вместе с тем в Скандинавии и за ее пределами расцвела историческая реконструкция эпохи викингов. Она началась еще в 1890-х гг., со строительства реплик только что обнаруженных при раскопках кораблей, и привела в наши дни к возникновению десятков «исторических деревень» викингов, проведению международных фестивалей, призванных демонстрировать массовому зрителю ту самую «оживающую историю», которая столь популярна в последние десятилетия. Несмотря на многочисленные уступки вкусам «массового потребителя», стоит признать, что эта реконструкция, особенно в ее исконном, скандинавском, исполнении, весьма способствует пропаганде исторических реалий и является (наряду с реконструкцией других эпох) эффективным средством общественного воспитания и трансляции традиции.

В России дело обстояло несколько иначе. Практически сразу после Петра Великого история Скандинавских стран оказалась в тени бурно возросшего дерева научной дискуссии норманистов и антинорманистов [Хлевов 1997]. Суть вопроса заключалась в определении степени участия скандинавов в ранней русской истории и процессе возникновения Древнерусского государства. За без малого три века этот почти всегда крайне политизированный спор породил необозримую литературу и неузнаваемо изменился в смысле набора проблем, аргументов и контраргументов сторон. Автор, несколько самонадеянно, констатировал в начале 1990-х гг. завершение этой дискуссии — однако, как оказалось, конца ей не предвидится. Норманский вопрос имел как позитивное, так и негативное влияние на изучение истории северных стран раннего средневековья в России и Советском Союзе. Негатив заключался в частом сознательном искажении исторических реалий эпохи викингов в угоду политической конъюнктуре и нередко настороженном отношении к данным зарубежной историографии, да и к самим занятиям историей Севера соответствующего времени. Позитив, однако, был в том, что норманская дискуссия, как локомотив, вытягивала за собой в поле научного интереса саму скандинавскую проблематику, требовала перевода, публикации и изучения источников, создания собственной, российской, школы историко-археологической и филологической скандинавистики. На рубеже XIX–XX вв., в лице Ф. А. Брауна, К. Ф. Тиандера, Е. А. Рыдзевской, Н. И. Репникова, А. А. Спицына, Б. И. Ярхо, С. А. Свириденко (Свиридовой) и др. эта школа оформилась и заняла достойное место в европейской науке. Обострение идеологического прессинга со стороны государства, с конца 1930-х начавшего новый этап бескомпромиссной борьбы с «норманизмом», лишь незначительно затормозило развитие отечественной скандинавистики, несмотря на прямой запрет ряда направлений исследований (тема готов на юге Восточной Европы) и личные преследования (как это было, например, с В. И. Равдоникасом).

Непосредственно после Великой Отечественной войны оформляется блестящая команда исследователей, составивших славу и гордость скандинавистики в ее разнообразных формах и во многих случаях качественно превзошедших своих северных коллег. Как это возможно? А очень просто. Под качественным превосходством автор подразумевает более ясную степень понимания исторических процессов, успехи в классификации археологических объектов и исторических явлений — то есть в конечном итоге более высокую степень исторической объективности осознания и реконструкции прошлого. Примеров этого немало. Очевидно, в данном случае наложились друг на друга и «совпали по фазе» объективная добротность марксистского подхода к истории, на котором были воспитаны три поколения отечественных исследователей, и извечная, подмеченная классиком, склонность русских гимназистов править попавшую в их руки карту звездного неба. И править качественно.

Не претендуя на перечисление всего ряда советских исследователей эпохи викингов, упомянем лишь имена А. Я. Гуревича, М. И. Стеблина-Каменского, А. И. Смирницкого и О. А. Смирницкой, Е. А. Мельниковой, Т. Н. Джаксон, А. С. Сванидзе, Л. С. Клейна и группы его учеников из легендарной «ленинградской школы» — в первую очередь, разумеется, Г. С. Лебедева [Лебедев 1985], объективно стяжавшего славу «первого викинга СССР», а также многих других.

Однако исследования эпохи викингов оставались до распада СССР «вещью в себе», своего рода узкоспециальным полем взаимодействия незначительного круга профессионалов. Массового интереса к этому явлению, даже несмотря на некоторое оживление аудитории выходом в советский прокат легендарного фильма 1958 г. «Викинги» с Кирком Дугласом (к нам он пришел в начале лета 1980 г.) и показом блистательного фильма С. Ростоцкого «И на камнях растут деревья» (1985 г., в прокате в 1987 г.), не наблюдалось. Скачок произошел позже, уже в эпоху «демократических перемен». Несомненно, он был связан в первую очередь с прорывом информационного барьера и массовым усвоением идейных архетипов евроамериканского масскульта, неотъемлемой частью которого были викинги и «все-что-рядом». Однако свою роль сыграла и общая мифологизация общества, утратившего одну идеологию и не получившего другой. Скандинавско-германский мистицизм, раздутый кинематографом и литературой в жанре фэнтези до невероятных масштабов, пришелся более чем ко двору в постперестроечной России. Поскольку собственное «родноверие», в силу состояния источников, опирается обычно на откровенные фантасмагории, тезис «У нас было как у скандинавов, только еще лучше» логически становится одной из основ отечественного неоязычества. Накопившаяся тяга к западному средневековью как культурной эпохе, по которой вечно тоскует Россия, недополучившая в свое время рыцарства, куртуазности и крестовых походов, затянула в свою орбиту и эпоху викингов, которую основная масса интересующихся с трудом отделяет от классического средневековья. Но главную роль, безусловно, играет голливудский видеоряд, исключительно успешно и непрерывно эксплуатирующий образы, навеянные эпохой викингов, но зачастую искаженные до полной неузнаваемости — зато легко «опознаваемые» современными потребителями. В этом смысле «давление» в культурах сравнялось, и российская культурная ситуация в части представлений о викингах принципиально мало отличается от европейской, американской и, возможно, даже от японской.