Пожиратель Тьмы (ЛП) - Сент Кроу Никки - Страница 6

— Ладно. Да. Равными.

Она кивает.

— И раз мы равны, никаких титулов. Я просто Венди. Навсегда.

— Что ж, приятно познакомиться, Венди. Я Эша.4

— Мне тоже приятно познакомиться, Эша. Чувствую, мы быстро подружимся.

Она снова смеётся. Давно между нами не было такой лёгкости. В Эверленде мы всегда были настороже, всегда готовились к предательству или перевороту, или началу войны.

Я снова смотрю на город, на улицу напротив нашего порта, и у меня тут же холодеет сердце.

Я знаю этого высокого, светловолосого, широкоплечего мужчину.

Он преследовал меня в кошмарах.

— Питер Пэн, — выдыхаю я. — Он здесь.

Он в бальном зале поместья Мэддред.

Где-то вдалеке звучит музыка. Скрипач играет новую аранжировку «Мадам ла Морт». Ноты призрачные. Они напоминают ему о матери.

У Анджелаки Мэддред было две версии: меланхоличная или маниакальная.

Если существовала третья версия, та, что улыбалась, или рассказывала секреты, или танцевала, или испытывала радость, он её никогда не встречал.

К моменту его рождения она была женщиной со стеклянными глазами и сердцем из пепла.

Темп аранжировки усиливается. Это внутренняя битва «Мадам ла Морт».

Жить или умереть? Любить или быть любимым? Отдать жизнь ради этой любви?

Он идёт на музыку.

По коридору, мимо позолоченных рам с портретами прежней знати. Мимо библиотеки, где стоит пианино его сестры, мимо курительной комнаты, гостиной, салона.

Двустворчатые двери распахнуты в сад за ними.

Тень в середине самшитовых кустов, где низко подстриженные изгороди образуют Костяной узел.

— Мама? — зовёт он.

Она продолжает играть, и движущаяся струна смычка ловит косой луч растущей луны.

В саду неподвижно. Воздух туманен, и он клубится вокруг её стройной фигуры.

Он пересекает сад, подходит к ней и тянет руку…

И она рассыпается в пепел.

Кто-то смеётся у него за спиной.

Он оборачивается и видит ведьму.

— Как жалко, — она медленно хлопает. Нарочито. — Ни за что бы не подумала, что ты маменькин сынок.

Он заставляет себя собраться.

Музыка продолжает звучать в темноте, теперь слишком далеко, вне его досягаемости.

— Чего ты хочешь? — спрашивает он.

— Мне нужно, чтобы ты пришёл сюда.

— В мой дом детства?

Она смотрит на него и ничего не говорит.

Запертая в его теле, в его голове, ведьма почему-то стала острее, скорее демоном, чем женщиной. Кончики её пальцев будто в чёрных чернилах, зубы запятнаны красным. На ней чёрное платье без силуэта, только кромка тени.

Но глаза у неё яркие. Полные чего-то, что он может описать лишь как голод.

— Я не повезу тебя в Даркленд, — говорит он ей.

— Тогда я заставлю тебя пожрать всё, что ты любишь.

Она запрокидывает голову и смеётся.

Я вдруг мучительно, просыпаюсь.

Сначала слышу его дыхание.

Капитан шевелится в кресле с высокими. Шорох ткани. Звяканье цепочки часов.

Он отсчитывал для меня время? Этот человек, который боится тикающих часов?

Мерцание свечей золотит капитана, но не скрывает ни опухшую кожу под его глазами, ни тени, затемняющие лицо.

Я лишь смутно осознаю разрушение, которое причинил ему, но уже знаю: цена оказалась слишком высокой.

Живот внезапно сводит тяжестью, и я сразу понимаю, что это: вина.

Я быстро закапываю её.

Ведьма всегда рядом, готовая использовать слабость, а чувство вины — эмоция, которую я не выношу. Не сейчас. Никогда.

Взгляд капитана скользит по моему телу и останавливается на лице. В его глазах есть отстранённость, будто он потерялся в мыслях, и ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что я смотрю в ответ.

Он рывком выскакивает из кресла, выдёргивает пистолет из кобуры. Рука чуть дрожит. Дышит он поверхностно.

Корабль качает, и капитан спотыкается. Доказательство, что он не в себе. Никто не умеет справляться с капризами моря лучше, чем капитан Джеймс Крюк.

— Это правда ты? — спрашивает он, голос тонкий, дрожащий.

От меня не ускользает, что он уже держит руку с пистолетом взведённой, готовой выстрелить.

Я не говорю ему, что пуля меня не остановит. Не говорю, что на Семи Островах есть лишь одно оружие, способное меня убить, и у него его нет. Думаю, оно есть у Сми. Иначе как бы она ранила Вейна?

Сказала бы она когда-нибудь капитану?

— Это я, — я закрываю глаза и делаю вдох. Сердце бешено колотится. Желудок стянут узлом.

Мне трудно отличать сны от кошмаров и часы бодрствования.

Я не вижу снов о матери. Уже нет. Но точность сна…

Моя мать любила «Мадам ла Морт». Мадам Смерть.

Тётя Роан часто говорила, что моя мать вышла из утробы «меланхоличным ребёнком, одержимым тьмой, всегда флиртующим с монстрами».

Знала ли она, что Аарик Сорен Мэддред был монстром, когда выходила за него? Знала ли, что родит монстров тоже?

— Сколько я был без сознания? — спрашиваю я капитана.

— Несколько дней.

Пистолет всё ещё висит в воздухе между нами.

Корабль качает снова, но это бесцельная качка гавани, а не моря.

— Неверленд? — спрашиваю я.

— Да, — он наконец опускает курок. — Мы пришвартованы. Эша ушла к домику на дереве.

Я вздыхаю и тру горящие глаза. Такое чувство, будто я вообще не спал.

— Что у тебя есть выпить?

Капитан убирает пушку в кобуру и делает круг, потом выбирает направление и идёт к наполовину выпитой бутылке рома. Он наливает мне несколько пальцев в хрустальный стакан и приносит обратно. Рука у него всё ещё дрожит. Тёмная жидкость плещется внутри.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Я причинил тебе боль?

Он часто моргает.

— Нет.

— Венди?

— Нет.

Я выдыхаю. Слава, блядь, богу.

— Твоя команда? — спрашиваю я следом.

Его челюсть сжимается, и он молчит.

— Кто-нибудь, кто тебе дорог?

— Пей, Рок.

Я нечасто выполняю его приказы, но сейчас делаю исключение, понимая, что хожу по тонкому льду.

Я беру стакан и подтягиваюсь в сидячее положение, опрокидывая всё одним глотком.

А-а-а, да. Вот так лучше.

Алкоголь согревает горло и отгоняет часть грызущего, бесконечного голода.

Крюк возвращается в кресло с высокими «крыльями», и часть напряжения уходит из его тела.

Он выглядит невозможно усталым.

— Сколько?

Опираясь головой о разлёт «крыла» кресла, он закрывает глаза, втягивает воздух носом.

— Шесть. Мы едва дотянули до гавани. Мы идём на скелетной команде, и половина тех, кто остался, хочет выбросить за борт и меня, и тебя.

Я смеюсь.

Капитан выпрямляется.

— Это не смешно!

— Ну, чуть-чуть смешно. Ты вообще умеешь плавать?

— Разумеется, я умею плавать! — сверлит он меня взглядом.

— Не переживай, Капитан, я не дам тебе утонуть.

Он резко встаёт, отчего кресло качается на деревянных ножках.

— Пять минут как очнулся, а уже до меня докапываешься.

— Пять минут? Значит, ты всё-таки отсчитывал время.

Он замирает.

Я сказал это как очередную шутку, но мука на его лице говорит, что я перегнул.

Ему тяжело, и ему было тяжело.

Всё из-за меня.

Я редко бываю серьёзен. Уже нет. Не с тех пор, как умерла Лейни.5

Но этот взгляд…

Будто он сейчас расплачется.

— Сколько? — спрашиваю я.

Его челюсть снова сжимается, и он делает вдох.

— Ты… пожирал каждые десять часов.

Я ругаюсь себе под нос.

— Значит, всё плохо?

— Мы не должны менять облик по несколько раз за день. Одно превращение, одна трапеза должны вырубать меня хотя бы на сутки, обычно на двое, и нас предупреждают не пожирать снова по крайней мере несколько недель. Лучше бы месяцы.

Я поднимаю на него взгляд.