Ошибочка вышла (СИ) - Ракитина Ника Дмитриевна - Страница 22

— А потом? — тихо спросила Марина, не выдержав ожидания.

— Потом мне четырнадцать исполнилось. Сверстники в реальное училище подались, а мне науки интереснее были, ремесло как раз не давалось. Отец и решил определить меня в гимназию. Только не в Чуниге, все же день пути до него из нашего села, а в Светлозельске. Сестра его, тетка моя, замужем там была, ну и чтобы я без пригляду не оставался, туда меня и отправили. А это, если не знаете, далече на юге, я пять дней добирался то по чугунке, то на перекладных. За четыре года всего раз домой выбраться вышло, и Лизоньку я тогда не увидел — не было ее в имении отцовском. Закончил гимназию с отличием, меня сразу в губернский университет приняли. Пока экзамены, пока обустроился, то да се, снова в Чуниг не поехал — отец с матерью сами меня навестили. А уже после первого курса дали мне рекомендацию на перевод в столичный университет. И опять переезд, опять обустройство. В общем, приехал я домой на побывку уже лбом двадцатилетним, взрослым себя считал. Ту-то я Лизоньку и встретил. Шестнадцать ей как раз исполнилось. Расцвела, похорошела. Я голову потерял. Да и она, чего уж там. Два месяца тайком встречались, а перед отъездом я к отцу ее пошел, просить руки. И ведь по уму просил: хотел, чтобы обручили нас, а как закончу университет, начну работать, так и поженимся. Но куда там! Где я, а где Плещеевы. Лев Алексеевич так и сказал: за безродного дочь не отдаст. Старой закалки дворянин был, древнего рода.

Вился и вился рассказ о разлученных влюбленных, и понимала Марина, что дар у Аркадия Илларионовича такой же, как у Елизаветы Львовны — оживлять историю. Словно воочию видела она ту Лизоньку, что пыталась бежать из-под отцовской руки к любимому, да была поймана. Обручение ее с Ланским видела. И следующие четыре попытки побега до свадьбы, что задержалась аж на шесть лет — отправили молодого Александра Вениаминовича на шинджурскую границу, неспокойно там тогда было, и Лев Плещеев дочку отпускать отказался.

И саму свадьбу видела, как шла, опустив глаза, невеста, как кусал губы за колонной в храме Доничев. А еще случайную встречу пять лет спустя: Елизавета Львовна вела маленьких дочек гулять, когда столкнулась с Аркадием Илларионовичем. Остановились оба и смотрели друг на друга долго-долго. Ничего не сказали, так и разошлись.

Видела и то, как перспективный сотрудник делового приказа добровольцем на фронт уходил, когда Двинляндская война началась, и как беременная сыном Ланская за руки его хватала, молила: «Аркашенька, хоть ты останься». И как унтер-офицер Доничев с взводом своим супруга государыни императрицы с другим штабным составом из плена вызволял, за что и получил личное дворянство позднее. И был среди тех штабных Александр Ланской, раненый, чуть живой. На себе его Аркадий Илларионович вынес, до целителей дотащил и так тех застращал, чтобы выходили, что через месяц отправили Лизонькиного мужа домой — больного еще, но целого.

С содроганием смотрела девушка на руины Чунига и на выжженную землю бывшего имения Плещеевых. Никого там в живых не осталось: ни Льва Плещеева с женой и двумя внучками, ни мастеров-стеклодувов с семьями. И казалось, это ее, а не Доничева, злость и ненависть, боль и отчаянье заставляют вгрызаться в работу, изыскивать пути и средства восстановления родной страны. И даже как-то мимо прошло известие, что еще до окончания военных действий Елизавета Львовна с мужем и маленьким сыном уехала в имение Ланских.

— Не знал я, что она овдовела. Не знал! — рвано вздохнул Аркадий Илларионович. Глаза его блестели. — Война Ланского через два года догнала. Видит бог, я бы женился. И Сережку бы как своего вырастил. А там, может, и своих завели бы. Хоть бы написала, чай, не чужие. Но она же гордая, — он махнул рукой, потом плечами пожал. — А может, и не знала, что я жив остался. О судьбе ее это я потом уже, от Сергея в Китеже узнал. Ланской, он же широкой души дурак был, деньгами сорил. Досорился. Сам помер и жене одни долги оставил. И брат ее тоже, наследник Плещеевых. На той же войне. Лизоньке все продать пришлось: и землю под Чунигом, и драгоценности, и старину всякую, что предки ее хранили. А она сына подняла, хорошего человека вырастила. Я его как увидел — сразу узнал. Весь в отца, одно лицо. От матери ничего не взял. Я, когда спросил, не сын ли, не надеялся ни на что. А он, вы представьте, сказал, что слышал обо мне от матушки, мол, дружили в детстве, а после отцу его я жизнь спас. Славный он, — Доничев снова замолчал, но на этот раз никто не мешал ему вспоминать. — Я как узнал, что Лизонька снова одна осталась, покой потерял. Вот и как пришел мне срок пенсиона, так и уволился из университета. Отпускать не хотели. А только душа уже к ней летела. Вы думаете, я из-за дочери в Ухарск переехал? Да с чего бы. Мирослава моя замужем в Свийске. Оно, конечно, ближе, чем до Китежа, кто ж спорит, но хотел бы — к ней подался бы. Из-за Лизоньки я здесь, из-за нее одной. Почитай, третий год вокруг хожу, сопли жую, все боюсь к ней подойти. Ну как погонит. А вот подошел бы вовремя, глядишь, и защитить сумел бы.

Возникшее неловкое молчание прервал стук в дверь — громкий такой, словно ногой тарабанили.

— Это еще кто? — нахмурился Звягинцев.

— Ой, — подскочила Марина, — это же брат мой, Ванька, наверное. Андрей Ильич, мы вам сейчас такое расскажем!

Глава 8

Утро порадовало солнышком и хорошим настроением. Впервые за несколько месяцев Андрей проснулся с улыбкой, потянулся, чувствуя, как разбегаются по членам живительные соки, поморщился, когда ком шерсти из свалявшегося матраса ткнулся под ребра. Да, это не Забавушкины перины. И вообще, может, хватит уже этой спартанской жизни? Надо хоть из комнат прислуги матрас какой поприличнее забрать. Все равно давно никто, кроме него самого, в доме не ночует. Тетка Агафья и то раз в два дня приходит — прибрать в четырех комнатах да обед приготовить. Надо бы ей сказать, чтобы девок каких привела, пусть и остальные помещения проветрят да пыль выгребут, пока тепло.

Тут Звягинцев понял, что мысли его хозяйственные оттого возникли, что в жизни приятная женщина появилась, и начал он «гнездо вить». Только вот Забава сразу сказала, что афишировать их встречи не след: ни ей, ни ему сплетни лишние не нужны. Оттого приходить к нему она сразу отказалась, если только, не приведи Господь, по делу какому. Мол, захочет Андрей — сам придет, она всегда вечерами дома. Вспомнив о том, сыщик слегка протрезвел от утренней своей эйфории и настроился на деловой лад. А забот у него на сегодня хватало.

Несмотря на трогательную историю, рассказанную Аркадием Илларионовичем, Звягинцев не собирался снимать с шустрого старика подозрения. А вдруг тот все же похитили Ланскую, чтобы к браку склонить ее силою, раз уж за столько лет уговорами не вышло. Или подговорил и заплатил кому-нибудь, поелику вдова, сохраняя верность покойному мужу, отказывается за Доничева замуж идти.

В одном уверился Андрей: вряд ли станет Доничев Елизавету Львовну убивать. Как минимум, потому что на него подумают первым. А вот что некий Михаил Бурлаков затаскивал в пролетку старушку, уточнить нужно. Мужик он крупный, внешность характерную имеет, не узнать трудно. Да только мог ведь подслеповатый по старости Пантелеймон спутать учительницу с кем-то похожим. Седая, невысокая, одета скромно, но со вкусом… Мало ли таких женщин в Ухарске? Да что там, на одной Хлебной небось с десяток наберется. И все же именно эта версия сейчас выходила на первое место.

Благодаря Ивану, брату Марины, — ох, и рисковый оголец! — Андрею даже не надо было узнавать, где Михаил живет. С утра сыщик порасспрашивал соседей Бурлакова и знал теперь, что тот нигде толком не пристроен и выползает из дому не раньше полудня.

Еще доложили всезнающие тетки, чуть ли не затемно торопившиеся на рынок, но все равно не упустившие возможности языками почесать, что Бурлаков в последние дни уж как-то часто стал в одно и то же время куда-то хаживать — уж не на работу ли? — и каждый раз пироги у булочника на Столетова покупает, чего раньше за ним не водилось. Деньги, что ли, у мужика появились? Или, напротив, экономит — пироги не так уж дороги.