Ошибочка вышла (СИ) - Ракитина Ника Дмитриевна - Страница 1

Ника Ракитина, Варвара Кислинская

Ошибочка вышла

Пролог

— Герочка! — старческий голос дрогнул от удивления и радости.

Красавец импер-кун с трудом протиснулся между прутьями решетки в подвальное окошко, спрыгнул на пол и принялся радостно тереться о ноги хозяйки, оглашая пыльное захламленное помещение басовитым мурчанием.

— Ах, Герочка, душа моя, — едва не плача произнесла женщина и, с трудом нагнувшись, погладила кота, — напрасно ты, напрасно, уходить тебе надо. А то ж мало ли что этим извергам в голову взбредет. Обидеть ведь могут котика.

Котик обиды явно не боялся и, судя по взгляду, сам готов был любых обидчиков порвать на тряпочки. Но пока он был доволен уже тем, что нашел хозяйку. Зато очень недоволен, что ей, в отличие от него — такого стройного и гибкого — в оконную решетку не протиснуться. В дверь? Людям ведь нужны двери. Кот вальяжно подошел к проему, обнюхал. Чихнул недовольно. Потом подпрыгнул и толкнул створку лапами. Та, разумеется, не поддалась, а нормальной ручки, на которую всего-то и нужно было что обрушиться весом, не имелось.

— Мау? — недоуменно спросил у хозяйки кот.

— Заперли они меня, Герочка, заперли, — вздохнула старушка. — Не выпускают. Все какие-то чашки-плошки требуют, которых я отродясь в глаза не видела. Антиквариат, говорят, прячу. А ты же знаешь, не прячу я ничего. Нет у меня антиквариата и давно уже. Откуда бы? Все, что имела, ушло, чтобы Сереженьку на ноги поднять.

Кот зашипел, пробежался по подвалу, едва не опрокинув штабель легких картонных коробок, обнюхал углы и явно остался недоволен. Посмотрел на хозяйку неодобрительно, подумал. Потом одним прыжком вернулся к женщине и полоснул когтями по ее юбке, едва не оторвав карман.

— Герочка! — недоуменно воскликнула та, но тут же сообразила, что от нее хотят, и зачастила: — Ах ты мой умница! Герочка, да ты половине людей сто очков вперед дашь! Как же я сама-то не сообразила!

Герочка был уверен, что не половине, а всем абсолютно: люди ведь такие глупые! Но хозяйку за преуменьшение простил — добрая она у него и ласковая, в доме ее тепло и уютно, кормит хорошо и вкусно. Что еще надо? Только чтобы вернулась в тот дом и все пошло по-прежнему. Ну и, в отличие от многих, не совсем уж дура: вон, сообразила, что делать нужно.

Старушка тем временем вынула из кармана блокнотик и карандаш, подошла к деревянному ящику, на котором уже почти растекся свечной огарок и лежал коробок спичек, встала на колени, запалила фитилек.

— Ах ты ж, незадача какая! — воскликнула расстроенно, рассматривая обломанный кончик некогда остро заточенного карандаша. — Ну да ничего…

Поднялась, кряхтя и охая, сунула блокнот и карандаш обратно в карман, засеменила в дальний темный угол подвала, всматриваясь под ноги. — Где же? Где? Было же… — бормотала себе под нос. — Ах, вот же!

В свете полной луны, заглядывающей в окошко, блеснул осколок стекла. Женщина решительно полоснула острым краем по ладони. Кровь, выступившая из неглубокой раны, казалась черной. Пленница обмакнула в нее кончик карандаша и, дрожащей рукой удерживая блокнот на весу, вывела: «Помогите! Держат в плену. Старый дом. Подвал». Буквы выходили крупные, неровные, ложились широкими мазками и заняли весь небольшой листок. Вырвав его из блокнота, женщина поманила к себе кота, пристроила записку за ошейником.

— Беги к Мариночке, Герочка. Он умненькая девочка, она поймет. Найдет тех, кто сможет меня вызволить.

Импер-кун согласно муркнул, боднул на прощанье раненую ладонь хозяйки, приказывая царапине зажить побыстрее, взлетел к окошку и, протиснувшись между прутьями, растаял в ночи.

Глава 1

Уроки истории Марина Клюева и в гимназии любила, но эти вот занятия с Елизаветой Львовной Ланской, что проходили то в городском парке, то в старом краеведческом музее, да и просто за чашкой ароматного чая на кухне отставной учительницы, делали девушку по-настоящему счастливой. Ах, как умела старая женщина завладеть вниманием, позвать за собой, погрузить в плоть давно ушедших веков! Не события, но люди за теми событиями стоявшие, каждый со своими страстями и стремлениями, представали словно наяву.

И казалось Марине, что это она, гордо вскинув голову, движется в полонезе на балу у курфюрста Лайлбегского, она ведет войска на стены Виротской крепости, она зычным голосом велит отдать швартовы и стоит у штурвала «Святой Терезы», что через два года тяжелого плаванья подойдет к берегам не виданной прежде земли. Удивительная все же у Елизаветы Львовны магия!

В тот солнечный сентябрьский денек они гуляли по набережной, где, как обычно, стихийная ярмарка пестрела домоткаными половиками, вязаными шалями, расписной посудой и яркими, но невразумительными пейзажами когорты местных художников, именующих себя на фартанский манер импрессионистами. Елизавете Львовне приглянулся глиняный заварочный чайник в глазури с разводами — как кровь земли на воде — синими, зелеными, лиловыми. Радуга на нем была вся да не вся, словно приглушил кто самые солнечные цвета.

— Откуда ж красота такая? — дивилась старая учительница, нежно проводя сухими пальцами по глянцевому боку.

— Батя баил, еще дед из Шинджурии привез в последнюю войну, — пожала плечами дородная продавщица. — Старинный он. Да только шо мне с той шинджурской старины? Мне сына женить скоро, дом достраивать надо. Какие уж тут Шинджурии!

— Да нет, к сожалению, не шинджурский это чайничек, — покачала головой Елизавета Львовна. — Равитанская техника. Но я вам верю, милая. В Шинджурии ее тоже ценили. Сколько хотите?

— За десять рублев отдам, — воспряла духом тетка, услышав волшебное слово «ценили».

Старушка тихо засмеялась, но в ридикюль за деньгами полезла. Выгребла из вышитой калиты монеты разного достоинства, даже пара редких золотых блеснула, посчитала, перебирая на ладони.

— У меня только семь с полтиной набирается. Отдашь?

Продавщица отчаянно закивала, и Марина подумала, что и таких денег за какой-то чайник — это непомерно много. Но Елизавета Львовна толк в вещах знала, просто так раскидываться не стала бы. А раз взяла, значит, есть в том чайнике что-то особенное. Так что, когда учительница получила в руки бумажный пакет с бережно завернутой в тряпицу керамикой, Марина уставилась на нее умоляющими глазами.

— Что, интересно тебе? — снова засмеялась Елизавета Львовна, когда они уже медленным прогулочным шагом отошли подальше. — Не думай, не продешевила я. Но и не уникальную вещь приобрела. Чайнику этому как раз лет пятьдесят-семьдесят и будет, не больше, раз уж с последней войны его трофеем привезли. Сейчас тоже такие делают — равитанская техника не утеряна, говорят даже, они у себя уже целые фабрики по производству подобной керамики открыли. Жаль, у нас с Равитанией торговля не налажена, нехристи они, как и шинджуры, но злее. И знаешь что? Подарю-ка я этот чайник тебе, девочка. Будешь дома чай заваривать и меня вспоминать.

— Нет-нет! — запротестовала Марина. — Не надо!

— Надо, надо! Просто мне так захотелось. Бери уже.

Марине пришлось принять пакет, заливаясь краской смущения. Не то чтобы подарок был слишком уж дорогим — отдариться она сможет, даже отца просить не придется. Но как-то не ожидала подарков-то. Договор у них с Ланской был о том, что старая учительница Марину по истории подтянет для поступления в университет в губернском городе Властинце. А та, в свою очередь, с покупками помогать станет (тяжело старой женщине самой по лавкам бегать) да вот в таких прогулках сопровождать — доктор настоятельно рекомендовал старушке побольше двигаться.

Деньги отец, конечно, тоже предлагал, да только Елизавета Львовна отказалась. Мол, на что мне их тратить? И так сын всем, что нужно и не нужно, обеспечивает, да еще пенсия, как заслуженному педагогу, немаленькая полагается. Да и не по-соседски это — деньги брать.