Парижский след - Любенко Иван Иванович - Страница 2

– Всенепременно, ваше превосходительство.

– Давайте посмотрим, что ещё у нас стряслось.

– За вчерашний день в городе совершено четыре квартирные кражи, и с постоялого двора увели двух лошадей. За пьяные драки задержаны три человека. Пресечена игра в железку в доме отставного чиновника по акцизным…

– Простите, что перебиваю, Антон Антонович. Но у меня убийство сына Миловидова никак из головы не выходит. Поговаривали, что покойного поручика в отставку отправили за какие-то грехи. Это так?

– Слыхал я, что он пьянствовал и в карты поигрывал. Хозяйка публичного дома показала полковому начальству его просроченную долговую расписку. Командир вынес вопрос о недостойном поведении сослуживца на суд офицерской чести. Решение приняли единогласно: исключить поручика Миловидова из офицерского общества и рекомендовать ему подать в отставку, что вскорости тот и сделал. В конце прошлого года он вернулся в Ставрополь.

– Остепенился?

– Куда там! Кутил вовсю! Если вставал из-за ломберного стола, то переходил к бильярдному. И непременно с бокалом вина. Скандалил. Пару раз даже на дуэли его вызывали, но не стрелялся, а приносил извинения офицерам здешнего гарнизона. Но, в конце концов, допрыгался – зарезали. Беда не ходит одна. Горе-горькое Нестору Петровичу.

– Ну что ж, ступайте, Антон Антонович. Не буду вас задерживать. Как только убийцу отыщете, я сделаю всё возможное, чтобы он понёс самое строгое наказание.

– Честь имею, – поднявшись, произнёс полицмейстер и покинул кабинет.

Помощник пристава второй части Поднебес и судебный следователь Майер с первыми лучами солнца приступили к осмотру места вчерашнего происшествия. Ветер стих, но большая чёрная туча, нависшая над землёй, грозила выплеснуть на Воронцовскую рощу десятки тысяч пудов воды.

– Видимо, орудие убийства преступник унёс с собой, – ковыряя тростью опавшие листья вокруг скамьи с засохшими следами крови, проговорил следователь.

– А мог и в пруд выбросить. Надобно его спустить и посмотреть. Вдруг повезёт? – громко произнёс полицейский от соседней скамьи, расположенной в двадцати саженях от места преступления.

– Хорошая идея, – кивнул следователь.

– Похоже, я кое-что нашёл, – воскликнул Поднебес, присев.

– Да? И что же?

– Спички.

– Коробку?

– Нет, поломанные спички.

– Шведские?

– Нет, серные. Ни окурков, ни пепла – лишь двенадцать поломанных штук.

– Почему вы думаете, что они принадлежат преступнику?

– Потому что он нервничал, поджидая жертву, вот и ломал их.

– Так ведь, раз были спички, значит, он курил. А курящие обычно дымят папиросами, когда переживают, а не спички портят.

– Не скажите, Николай Филиппович. Дым мог выдать убийцу. Как видите, преступник не случайно эту скамью выбрал. От места происшествия её заслоняют кусты. А если бы Миловидов заметил папиросный дым, он бы наверняка насторожился и, возможно, захотел бы глянуть, кто находится в столь поздний час в этой едва проглядной темени. Ночь вчера хоть и лунная была, но, как вы помните, без факелов мы бы ничего толком не разглядели.

– В таком случае, если следовать вашей гипотезе, злоумышленник был не столь богат, как потерпевший, у которого мы при осмотре нашли заграничные шведские спички. Их продают по двадцать пять копеек за коробку, а эти серные, дешёвые – по копейке за дюжину.

– Резонно.

– Записку на французском языке, несомненно, составлял мужчина. Скорее всего, убийца, – предположил следователь, продолжая ворошить опавшую листву тростью.

– Как вы пришли к такому заключению?

– Преступник боялся, что его отыщут по почерку, и потому прибегнул к печатным буквам. Смею также предположить, что он не окончил полный курс гимназии, поскольку допустил явные ошибки в трёх предложениях: неверный род существительного – «un rencontre». Слово «rencontre» – женского рода, должен стоять артикль «une». Стало быть, верно: «une rencontre». Далее – отсутствие обязательной стяжки «à le jardin public». Во французском предлог «à» с артиклем «le» сливаются в «au». Правильно было бы «au jardin public». Подпись «Ta Natalie» соответствует «Твоя Натали», но французы написали бы имя иначе – «Nathalie».

– Возможно, у него за плечами шестилетняя прогимназия, а у меня – только четырёхклассная. Потому я и не силён во французском. Что ж, выходит, злодей не из богатой семьи. Вероятно, из мещан.

– Перво-наперво следует выяснить, какая такая Наталья водила знакомство с убиенным.

– Сейчас не самое лучшее время расспрашивать отца покойного.

– Ну тогда стоит поговорить хотя бы с его младшей сестрой. Девочка, насколько я знаю, в пятом классе женской гимназии учится. Авось ей что-нибудь да известно.

– Вряд ли мы отыщем её на уроках. В семье горе. Наверняка все к похоронам готовятся. Не хочется их беспокоить.

– Тогда побеседую с прислугой. Но сначала велю городскому садовнику спустить пруд. Вдруг нож и найдётся.

– Буду ждать от вас вестей, Макар Остапович. Мне пора на службу. Удачи вам!

– Благодарю!

– А я вижу, мил человек, ты совсем заработался.

– Что? Простите, вы ко мне адресуетесь?

– В комнате, кроме нас, никого и нет. Стало быть, к тебе.

– Я попрошу вас обойтись без амикошонства.

– Без чего?

– Без фамильярностей. «Амикошонство» происходит от французских слов «ami» – «друг» и «cochon» – «свинья».

– Вот-вот, стало быть, я не ошибся: французский ты знаешь, но не так, чтобы уж был в нём докой. В записочке, переданной мальчишкой теперь уже покойному отставному поручику Миловидову, ты допустил три ошибки. Оно и понятно: прогимназия – не полный гимназический курс. А сорванец этот, торгующий газетами на углу Александровской и Театральной, узнав тебя, сегодня утром прибежал ко мне. Ажно двугривенный малец от меня получил. А его, шалопая, соседка Миловидовых запомнила, потому я его и отыскал. Да и как не запомнить беса! Рыжий, как огонь, и конопатый. Ты бы лучше выбрал кого-нибудь другого, не столь приметного.

– Я не пойму, господин полицейский, в рассуждении чего вы распространяетесь. Потрудитесь перейти на официальное обращение и объяснить цель вашего весьма бесцеремонного визита.

Поднебес вынул малые ручные цепочки и велел:

– Руки давай! Ты задержан! Дальше тебе всё судебный следователь Майер поведает. Он целый коллежский советник. И не только гимназию, но и университет в Петербурге закончил. Да и «Чёрная Мария»[7] давно у входа стоит. Лошадки устали, стражники маются. Поехали.

– Могу я узнать, в чём меня обвиняют?

– В убийстве Захара Несторовича Миловидова. Негодяй он был, этот отставной поручик, каких свет не видывал, но что будет, если всех подлецов начнут резать без суда и следствия?

– Земля очистится, и дышать станет легче.

– А вот здесь я с тобой решительно не согласен: кто ты такой, чтобы определять, кому на тот свет пора, а кому нет? Для этого люди и придумали закон.

– Да только не всем он писан. Отец Захара ещё в свою помещичью бытность довёл крестьян села Приютного до восстания. А потом, после его подавления, лично сёк провинившихся. Три человека экзекуций не выдержали и скончались. Думаете, ему что-нибудь за это было? Губернатор, несмотря на жалобы крепостных, и ухом не повёл. А после февральского манифеста 1861 года он деревеньку продал и в Ставрополь перебрался. Теперь вот этот палач – губернский предводитель дворянства. Голубая кровь!.. Но я искренне заявляю, что к убийству подлеца Миловидова никакого отношения не имею.

– Да что ты? А ты, случаем, не анархист? Дома ничего запрещённого не держишь? Надеюсь, хватило ума избавиться от разного рода бунтарских книжек и прокламаций? А то ведь сегодня обыск у тебя намечается. А там, не дай бог, ещё и нечаевщиной[8] запахнет, а? Ежели жандармский ротмистр в дело вмешается, то дело по убийству Захара Миловидова примет совсем иной оборот, и вряд ли присяжные тебя пожалеют… Что молчишь? Я смотрю, ручонки-то затряслись. Стало быть, прокламации отыщутся, да? Ты покури – полегчает… Только я для спокойствия сначала оковы на твои запястья наброшу. А то вдруг в окно сиганёшь, а? Кто знает, что у тебя на уме? Парень-то ты молодой, прыткий.