Деньги не пахнут 9 (СИ) - Ежов Константин Владимирович - Страница 21

Это была вселенная абсолютной ликвидности, рай для тех, кто любит ощущать на кончиках пальцев дрожь от сверхриска. Форекс-маржа, фьючерсы, опционы — инструменты, сияющие как острые ножи. Плечо — 50х, 100х, а кое-где и выше.

WSB всегда тянуло к разрушительным ставкам — туда, где дрожит воздух, где истерический смех смешивается с отчаянием. И сейчас им выпал шанс, который бывает раз в жизни.

— Если миллионы рядовых трейдеров, следующих за Сергеем Платоновым, вложат хотя бы по $3000 с плечом 10х, получится бомба на $450 миллиардов."

Да, Китай, обладающий триллионами резервов, выдержит удар. Но ранить его — ещё как можно. И именно это твердили сторонники Платонова.

Скептики же стояли насмерть:

— Да они CDS толком открыть не умеют, не говоря уже о NDF. Китай всё равно победит.

— Сейчас умеют. Уронить здоровенного гиганта трудно, но вот пошатнувшегося — можно ткнуть пальцем, и он упадёт.

— Китай не настолько слаб, чтобы падать от пальца. Тут нужен удар покрепче. Если хедж-фонды навалятся, как во времена краха фунта… тогда, может быть…

— Ну… это уже ближе к реалистичному.

Даже те, кто ясно видел проблемы Пекина, признавали: одних розничных игроков мало. Нужны институционалы. Причём не один–два, а целая стая.

И пока кто-то считал дни, пока другие хмыкали и крутили головой, пришла новость, словно гроза разорвала ясное небо:

«Soros покупает шорт юаня на $1 миллиард… Начинается вторая валютная война?»

Трейдеры замерли.

— А это что, тот самый Сорос?

Тот, кто обрушил фунт. Тот, кто стал легендой первой валютной войны. Он сам, лично, ступил на поле битвы.

Да, он не собирался следовать за Сергеем Платоновым — озвучил собственные причины:

— Долг Китая неустойчив. Жёсткая посадка неизбежна…

Но кого волнуют мотивы? Гораздо важнее, что теперь он — на той же стороне.

И следом, словно рой огненных искр, посыпались ещё более громкие заголовки:

«Bridgewater открывает шорт юаня на $1,5 млрд — вступает в валютную войну»

«Пол Тюдор Джонс: „Жёсткая посадка Китая неизбежна“ — входит с позицией в $2 млрд»

В торговом зале пахло горячим пластиком от перегретых системных блоков и терпким кофе, который давно остыл, но всё ещё стоял на каждом столе. Мониторы тихо потрескивали, словно нервничали вместе с трейдерами. Эти ребята, ещё вчера бледные как стены и дрожащие от страха возможного покушения, теперь вдруг будто опьянели собственной смелостью. Кто-то взволнованно постукивал ручкой по клавиатуре, кто-то вжимал в ухо телефон, а кто-то просто стоял, расправив плечи, с какой-то отчаянной готовностью ко всему.

И каждый раз, как только в новостных лентах вспыхивало очередное предупреждение от финансовых титанов… бе-бе-бе-бе!

По офису пронзительно резал воздух свисток. Гонсалес, сияя как человек, нашедший смысл жизни в самых странных местах, взбирался на свой стол, балансируя на нём так, будто родился там, и с диким удовольствием выдувал новый сигнал. Толпа встречала это восторженным ревом, хлопками, свистом — будто это не трейдинг, а футбольный стадион на последней минуте финала.

— Мы идём тропой великих шорт-селлеров! — орали они, топая ногами, гремя стульями и ударяя ладонями по столешницам.

— Мы идём тропой великих шорт-селлеров!

Кто именно придумал этот странный боевой клич, уже никто не помнил. Он просто родился где-то в недрах офиса и пророс в сознание каждого сотрудника, словно сорняк, который невозможно вырвать.

А сам в этот момент смотрел на них и думал: ну всё, эти готовы умереть счастливыми. Совсем свихнулись. Но, по правде говоря, нормальные уже давно ушли — ещё после истории с Herbalife. Те, кто остался, были либо слишком смелыми, либо безнадёжно безрассудными.

— За нашими спинами стоят Сорос! Пол Тюдор Джонс! Далио! Теппер! — кричал кто-то, и толпа взрывалась новой волной восторга.

— Верьте в Pareto и следуйте за нами!

Их глаза сияли так, будто сами легенды Уолл-стрит явились к ним, положили руки им на плечи и сказали: «Мы с вами, ребята». Чувствовалось электричество — густое, липкое, как воздух перед грозой. Это было похоже на объявление войны, после которого вдруг выясняется, что рядом стоят Наполеон и Александр Македонский, и они почему-то готовы сражаться под твоими знаменами.

Но я-то знал правду.

Эти гиганты вовсе не следовали за мной. Они давно наблюдали за Китаем, за его валютой, за утечкой капитала, как охотники, замершие перед кустами, в которых шуршит добыча. Просто первым дернул за нитку, и теперь вся конструкция заскрипела. В обычной ситуации они бы дождались следующего года, но, в данном случае, ускорил их планы, и вот они уже в игре. Не по моему приказу — по своей логике.

Но сотрудникам Pareto этого было не объяснить. Они стояли, дрожали от азарта, будто им на ладони упал билет в бессмертие.

— В Pareto нет слова «невозможно»! Это оправдание для трусов! — кричали они.

— Мы ничего не боимся! Мы уверены, что возможно всё!

Только Крейн, наш невозмутимый операционный директор, как всегда оставалась ледяной. Её голос тихий, ровный, почти шёлковый — но в нём было больше разума, чем во всей визжащей толпе вместе взятой.

— Позволит ли Китай юаню упасть? — спросила она, глядя на меня так пристально, что казалось, она слышит не только мои слова, но и мои мысли.

Китайский режим держал фиксированный валютный коридор. Каждое утро власти устанавливали курс, словно крепили новый замок на двери, позволяя колебаться всего на 2%. Чтобы наш план сработал, Пекину пришлось бы самому сорвать этот замок и признать всему миру: мы сдаёмся.

Но это означало бы потерю лица, доверия, политического веса — и огромный экономический урон. Такая резкая перемена грозила разрушить ту хрупкую иллюзию стабильности, которую Китай выстраивал годами. Именно поэтому большинство экспертов считало, что Пекин будет держаться за свой курс до последнего вдоха.

И всё же в воздухе витал едва уловимый запах грядущих перемен — как металлический привкус перед штормом.

Глава 6

Когда смотрел на всё это безумие, меня пробивало на тихий, почти злорадный смешок: «Все опять думают одно и то же…» — и даже не подозревают, как скоро почва уйдёт у них из-под ног.

В воздухе уже висел запах грядущего перелома, едва уловимый, как озон перед грозой. Ведь хорошо помнил, как это случилось раньше — в той прошлой жизни, которую никто, кроме меня, не мог вспомнить. Именно в этот момент, когда весь мир твердил одно, Китай вдруг сделал невозможное: они сами, своей рукой, толкнули юань вниз. Резко, хлестко, почти с яростью человека, который рубит собственную тень.

В ту августовскую ночь 2015 года, когда влажное пекло Пекина стояло над городом, Народный банк Китая опустил стоимость юаня на 1.9% за один удар. А потом ещё и ещё — и вот уже 3% исчезли, будто испарились в сухом жарком ветре. Мир хрустнул. Фондовые рынки поскользнулись, словно на чёрном льду: Dow Jones рухнул на тысячу пунктов, Nikkei обвалился на 7%, и казалось, что воздух на биржах пахнет горелой изоляцией, как на электроподстанции после короткого замыкания.

Но самой глубокой, самой вязкой болью это ударило по ним же. Внутри Китая поднялась волна паники — богатые, словно стая испуганных птиц, рванули свои капиталы за границу. Денежный поток забурлил, стал мутным, бешеным, пахнущим сыростью банковских хранилищ. Китай, захлёбываясь, сжёг почти триллион долларов резервов — триллион, Карл! — лишь бы остановить кровотечение. Но доверие уже было разбито, будто стеклянная крышка на полу кухни.

А ведь никто не понимал — зачем они это сделали? Зачем сами подарили себе такую рану? Тогда аналитики твердили своё: «Экономика хуже, чем кажется», «Экспорт нужно спасти», «Стагнация подбирается к порогу». И в этих словах был смысл, конечно. Китайская фабрика мира буксовала, и власти пытались поддать жару, опуская курс. Но это был лишь блестящий фантик, прикрывавший гнилую сердцевину.