Коляска (ЛП) - Кинг Джозеф Хиллстром "Хилл Джо" - Страница 2

Спускаясь по ступенькам во двор, Уилли свободно дышал, казалось, впервые за много месяцев. Был поздний день, жара спадала, солнце опустилось достаточно низко, чтобы его скрыли сосны, венчавшие вершину холма. Женщины задержались прямо у входной двери, разговаривая с оживлением, которое он счел бы невозможным тем утром.

Он оставил их и побрел, желая увидеть то, что уже мысленно считал своей землей. Эта мысль восхищала и поражала его в равной мере, идея сделать все это своим... Уильям Хэлпенни, тридцатисемилетний сын матери-одиночки, у которой несколько раз забирали машину за долги, которая отправляла его в школу с сэндвичами с майонезом, которая собирала их вещи и переезжала посреди ночи, чтобы уйти от кредиторов.

Уилли видел сарай, когда они подъезжали, к востоку от дома, возле прогалины в лесной полосе. Фермерский дом был в хорошем состоянии, но тот сарай накренился набок, и мохнатая черепичная крыша частично обвалилась. Он стоял как будто будка на платной дороге в стороне от широкой травянистой тропы, уходящей в лес. Его почти наверняка придется снести, но он все равно подошел, чтобы заглянуть внутрь.

Он отодвинул деревянную задвижку, и дверь со скрипом открылась с звуком прямо из третьесортного аттракциона с привидениями. Он вгляделся в темноту, пронзенную пыльными лучами угасающего солнца. Сарай был завален хламом: старая механическая газонокосилка, топор лесоруба, стопка проржавевших банок из-под краски. В углу он увидел ржавые вилы и прошел сквозь низкий дверной проем, чтобы рассмотреть получше. Такая вещь, которую Марианна могла бы почистить, повесить на стену и превратить в искусство. Что-то хрустнуло под его ботинками, и, взглянув, он увидел на полу то, что сначала принял за осколки фарфора. Однако, присев на корточки, он понял, что это были кости мелких животных. Длинный, изящный череп крысы — или, может, летучей мыши — с его выступающей вперед челюстью, усаженной шипами костей, весело ухмылялся ему снизу. Это было нормально. Кости его не беспокоили. Этот сарай десятилетиями стоял на краю леса и, без сомнения, был домом для любого количества падальщиков.

Но когда он поднялся, то встал в паутину, которая растянулась — липкая и цепкая — по его лицу. Он собирался вскрикнуть от удивления, и тут она оказалась у него во рту, со вкусом осени, пыли, насекомых и плесени. Его сознание мгновенно вернулось к дубам вдоль шоссе, задушенным внутри саванов из паутины, кишащим толстыми и голодными гусеницами — ужасное воспоминание. Он смахнул паутину с лица и выбрался оттуда, как раз когда женщины обходили угол дома. Он помахал им и расплылся в большой наигранной улыбке, словно только что не съел бутерброд с пауком.

Прогалина в деревьях открывала широкий зеленый проспект, который спускался по склону холма и скрывался из виду. Он был обсажен древними тисами. Ветви были избиты преобладающими восточными ветрами, создав над тропой темный, колдовской тоннель. И все же там было спокойно, наводило на мысль о нефе разрушенной церкви. Что говорила Салли во время поездки? Сажатели Греха считали, что дикие места более святы, чем любые церкви, построенные человеком? Он думал, в их словах был смысл. Он задавался вопросом, чем там пахнет, представлял сладкий запах сосны, мха и раздавленных листьев. Он не мог чувствовать запахи с тех пор, как переболел COVID-19.

Женщины встали рядом с ним.

— Дорожка для верховой езды, — сказала Салли.

— Эти деревья росли еще до рождения моих бабушек и дедушек и, вероятно, останутся здесь, когда мои внуки будут... — Уилли вспомнил, что внуков у него никогда не будет, и оборвал фразу. Он почувствовал острую потребность сменить тему и сказал: — Никакого непарного шелкопряда. Интересно, почему. Они не любят тис?

— Уверена, непарный шелкопряд любит тис, — сказала Марианна. — Не будь таким обидчивым. И он засмеялся — сильнее, чем того заслуживала шутка, но это было таким облегчением — знать, что он не испортил ее хороший день неосторожным замечанием о внуках.

— Сажатели Греха их посадили? — спросил он.

— Поэтому мотыльки к ним и не притрагиваются, — сказала Марианна, прежде чем Салли успела ответить. — Это запрещено.

Он снова рассмеялся, и когда они пошли обратно к дому, они держались за руки.

Марианна взглянула на сарай. — Что там?

— Кладбище грызунов. Кто-то использовал это место, чтобы уплетать местную популяцию крыс, с изредка теплой, пищащей летучей мышью на десерт.

— Вкуснятина! — воскликнула Марианна. — О каком вредителе идет речь?

— Какая разница? Ему придется искать новое место для обеда после того, как мы снесем сарай.

— Ты оставь этот сарай прямо там, где он есть, мистер Хэлпенни, — сказала ему Марианна. — Нам не нужно, чтобы это что бы там ни было переселилось к нам.

Именно тогда он точно понял, что они переезжают в Мэн.

два

Последние часы перед выкидышем были самыми счастливыми в их браке: у них был хороший, энергичный секс под конец дня, а потом они заказали тайскую еду через Grubhub. Марианна вдруг отчаянно захотела крабовых рангун, блюда, которое она не ела, кажется, много лет. Они смеялись над этим — ее первая беременная прихоть.

Они ели в пижамах, сидя вокруг их массивного старого разделочного стола, еда была разложена на бумажных пакетах, в которых ее привезли. Уилли чувствовал себя хорошо использованным и довольным, ощущение, усиленное парой бокалов саке (клюквенный сок для Марианны). У него была желтая карри, а она ела свои крабовые рангун, и они говорили о том, как поведут своего ребенка в Природный центр Соленого Болота охотиться на крабов в приливных лужах. Уилли почти видел его, мальчика в резиновых сапогах и белой панаме, волосы под ней взъерошенные, коричневато-рыжие, как у матери, лицо серьезное и сосредоточенное, с ведерком в одной руке и пластиковой лопаткой в другой.

Он с трудом выбрался из сна в час ночи и обнаружил Марианну бодрствующей, сидящей, прислонившись к подушкам, задумчиво улыбающейся с рукой на животе. Она сказала, что были несколько резких покалываний, ощущение стягивания. Она сказала ему, что думает, ее матка делает разминочные упражнения. Он снова уснул, положив голову ей на плечо, пока она смотрела в темный угол их спальни, словно разглядывая далекий объект на горизонте.

Потом она сказала, что это ее вина. «Я сделала это, — сказала она в больничной приемной, обхватив руками живот. — Это моя вина».

— Не делай этого с собой. Не начинай выстраивать нарратив. Как это может быть твоей виной? — спросил он ее.

Он не мог вытянуть из нее ответ, не там, не тогда. Потребовались дни, и когда она наконец призналась, то сделала это по SMS, писала из спальни, пока он сидел в их гостиной-кухне. Она игнорировала спазмы, смеялась над ними, пока ее ребенок умирал. Если бы я прислушалась к своему телу , написала она ему. Если бы я не заснула снова .

Каким-то образом он знал, что это не все, но потребовалось еще несколько дней осторожных расспросов, чтобы вытянуть из нее остальное. Она ела морепродукты, писала она ему, словно они были в разных странах, а не в разных частях своей квартиры. Она отравила себя и плод.

Он отправил ей ссылку на клинику Мэйо со списком безопасных для беременности морепродуктов. Краб был первым пунктом в списке. Что касается этой чепухи про то, что она не прислушивалась к своему телу, она никогда раньше не была беременна, поэтому никак не могла знать разницу между обычной острой болью на ранних сроках беременности и той болью, которая указывает на нечто большее. Он не добавил, что, по его мнению, те первые резкие тянущие боли возникли только после того, как ребенок умер, и были началом отторжения плода ее телом.

Но не имело значения, что он говорил или не говорил. Ничто не помогало. Ее кожа приобрела восковую прозрачность, и неделями она носила одурманенное выражение человека, только что проснувшегося от слишком тяжелого сна. Вместо работы она смотрела плохое телевидение, передачи, которые ненавидела: дневные ток-шоу, болтовню новостных каналов. Она отстала от проектов на месяцы. Ее редакторы передавали работу другим графическим дизайнерам и присылали добрые письма о том, чтобы она брала столько времени, сколько нужно.