Отравленная для дракона (СИ) - Юраш Кристина - Страница 15

Ящик для писем засветился, и я схватила письмо. Там прилагался вексель на предъявителя. Долг! Кто-то оплатил долг!

Сумма была маленькой. Семь тысяч золотых. Но это уже что-то…

Я бросилась в дом, записывая сумму на лист.

Пока что денег не хватало.

Через полчаса перед домом остановилась карета. Оттуда вышли двое клерков аукционного дома «Бертольд и сын». Они долго осматривали шкатулки, делали записи, капали на инкрустации какими-то реагентами, пока я, словно маятник, ходила туда-сюда. Я не могла сидеть. Не могла стоять. Нервы заставляли меня расхаживать туда-сюда.

— Тридцать восемь тысяч! — объявил один из клерков. — Аукционный дом «Бертольд и сын» готов заплатить вам тридцать восемь тысяч.

Сколько? Это же половина из того, что я планировала выручить за это.

Эта шкатулка — подарок от матери Мархарта. Ее последний подарок. Я помню, как она смотрела на меня свысока, но вручила её со словами: «Пусть в ней лежит то, что ты сумеешь заработать сама». Я положила туда первую прибыль банка. Теперь её оценивают в двести золотых. Сущие копейки! Она стоила три тысячи!

— Но они стоят намного дороже! — возразила я.

Я прекрасно понимала, что аукционный дом всегда так поступал с теми, кому позарез нужны деньги. А газеты уже разнесли весть о банкротстве Лавальдов.

Я грызла себя тем, что раньше надо было… Тогда еще был шанс выручить за нее хотя бы тысячу!

Я понимала, что сейчас жизнь меня ставит в такое положение, что торговаться бессмысленно. Иначе бы я отказала. Они бы вернулись завтра-послезавтра и предложили сумму побольше. Но у меня не было «завтра-послезавтра».

Глава 31

— Хорошо, — сглотнула я, отрывая от сердца драгоценные шкатулки.

Радостные клерки, потирая ручки, тут же принялись бережно снимать картины и упаковывать шкатулки.

— Вот ваши деньги, мадам, — протянули мне мешок.

Моя дрожащая рука взяла деньги. Картин не стало, как не стало и моей веры в честность. Каждая проданная рама — ещё один гвоздь в гроб моей иллюзии, что я строила что-то стоящее.

Как только дверь за ними закрылась, я зарыдала. Словно все сдерживаемые чувства вырвались наружу. Обида, боль, страх за свое будущее — все это вырывалось глухими рыданиями истерики.

Я не пряталась. Дом был пуст. Слуги получили расчет и ушли, не будучи уверенными в том, будет ли мне чем рассчитываться за следующий месяц.

Каждый удар часов отзывался в висках, как удар кулаком. Я перестала моргать — боялась, что в темноте век увижу то, что не вынесу: миг, когда дверь откроется, и во тьме блеснёт лезвие у моего пальца.

В бумажке появилась еще одна сумма. Было уже три часа. Каждая секунда тиканья приближала ужасный момент, и тут я услышала стук в дверь. Замерев над письмом, которое я писала очередному должнику, я почувствовала холодок между лопаток.

«Наряды! Можно продать наряды ателье! Их переделают и продадут. Только вот сколько дадут за них? И когда?» — пронеслась в голове мысль, когда я спускалась вниз.

Как будто кто-то захочет носить тряпки жены, чей муж украл миллионы… Мои наряды — как мой статус: позорный трофей для тех, кто любит примерять чужое падение. Так что есть шанс, что их купят.

Часы на стене тикали, как палач, отсчитывающий мои последние вздохи.

Каждый щелчок — удар по нервам. Каждое движение стрелки — шаг к тому, чтобы в полночь я стояла на коленях, а чужой нож прижимался к моему пальцу… Арамиль Эрмтрауд не просит денег. Он требует крови. Моей крови. В рассрочку.

Я ненавидела его. Но в этой ненависти пряталась дрожь — не страха, а чего-то, что я не смела назвать. Потому что если он способен убить родного отца — что он сделает со мной?

Стук повторился. Как молотком по нервам.

— Может, это просто ветер? — прошептала я себе, боясь, что это снова бандиты. Или хуже.

Только ветер не стучит трижды. Медленно. Уверенно. Как будто знает, что я открою.

А еще я боялась, что там, за дверью, стоят те, кто вчера потерял все.

Но потом я взяла себя в руки и спустилась. В гулком холле стук показался оглушительно громким.

— Кто там? — спросила я севшим голосом.

Глава 32

— Откройте, умоляю! — послышался полный отчаяния женский чуть скрипучий голос.

Внутри все сжалось. «Уходите… умоляю…», — заныло что-то в груди.

Но я взяла себя в руки и открыла дверь, видя на пороге женщину. Она была немолодой, растрёпанной, нервной.

— Мадам, — упала она на колени. — Мадам, я умоляю вас о помощи! Мой сын болен! Он не ходит уже пять лет, после того как его сбила карета. Я вложила деньги в банк Лавальд, чтобы накопить на известного целителя и…

Я смотрела на ее горе, на портрет молодого парня, который она протянула мне. На кучу бумажек-заключений.

— Сколько? — прошептала я, глядя на то, как она сухими губами целует портрет сына перед тем, как завернуть в платочек и спрятать в карман.

— Десять тысяч золотых. Такую цену поставил доктор за возможность вернуть ему здоровье… — прошептала женщина. — Я так надеялась, что я смогу поставить сына на ноги…

Душу разрывало на две части. Одна часть кричала: «Ты не обязана им помогать! Кто бы тебе помог!» И понимание того, что это я писала предложение для тех, кто собирал деньги на лечение. Я своей рукой выводила слово «шанс». И люди мне верили.

Я вдруг вспомнила, как сидела ночью над пергаментом, выводя аккуратным курсивом: «Ваше будущее в надёжных руках». А потом — смех Мархарта: «Они же дураки! Поверят в любую надежду, если она упакована в золотую рамку!»

— Вот мой корешок по вкладу! — прошептала дама, протягивая банковскую расписку.

На обороте расписки — мой почерк. Тот самый завиток «Л», который я выводила с такой гордостью, будто это не буква, а печать чести. А теперь он выглядел как клеймо мошенницы. Я не просто подписывала документ. Я ставила подпись под чужим отчаянием. И теперь оно стояло на пороге — с высохшими губами и глазами, полными надежды, которую я же и внушила.

«Двести тысяч? Да я и восьмидесяти не соберу. Это не долг — это приговор!» — пронеслось в голове.

Я знала: если я не дам этой старушке эти деньги, она не просто потеряет сына. Она потеряет того, кто будет обеспечивать ее в старости. Она потеряет веру в то, что добро существует.

— Мадам, подождите немного, — упавшим голосом произнесла я.

Я вернулась к мешочку с деньгами и взяла его. В последний момент рука дрогнула, словно я отрываю от себя призрачный шанс хотя бы продлить срок оплаты.

Но потом я вспомнила, что это и моя вина тоже! Я убеждала людей через газеты, рекламы, что банк Лавальд — хороший банк. Надежный и выгодный.

— Вот, — прошептала я, отсчитав ей десять тысяч золотых. Я хотела, чтобы старушка быстрее забрала деньги, иначе я могу передумать!

Она схватила деньги, как утопающий — доску. А я почувствовала, как внутри что-то лопнуло. Не сердце. Надежда. Та самая, что шептала: «Ты выйдешь из этого живой».

— Пусть боги пошлют вам здоровья и счастья, — плакала старушка, сжимая свой кошелек. — Благодарю вас…

Когда дверь закрылась, я опустилась на пол. Не от усталости. От пустоты. У меня осталось не так уж и много. А в мире — двести тысяч требований. И никто не спросит, как я их найду.

Не успела я отойти от двери, как вдруг в нее снова постучали. Я открыла. Сразу. И оторопела. На пороге стоял герцог Эрамтрауд. Собственной персоной.

Я потеряла дар речи.

Он стоял, будто вырезанный из мрамора — кожа гладкая, одежда без складки, даже снег на плечах лежал как мех. А я — размазанная тушь, грязные пальцы, дрожащие губы. Он принёс с собой тот самый мир, который только что растоптал меня. И теперь стоял на пороге, как будто не он нанял тех, кто вырывал из меня последнюю монетку…

— Вы? — прошептала я сквозь слезы.

Глава 33

Меня даже затрясло. В горле стоял ком из желчи и горьких слёз, и каждый вдох колол, как иглы.