Дикость (ЛП) - Вебстер К. - Страница 5

Я верю ему.

От него пахнет солёным потом и тяжёлой работой под майским солнцем. Я вдыхаю этот запах, пытаясь запечатлеть его в памяти. Немногое в этом мире способно успокоить меня так, как он.

Прижав ухо к его груди, я слышу громкий, уверенный стук его сердца. Мне нравится слушать этот ритм. В детстве я сочиняла под него песенки.

— Всё будет хорошо, — обещаю я, сжимая его крепче.

Он тяжело, с надрывом вздыхает. — Обещаешь, Пип?

— Обещание на мизинчике.

***

Мама проспала весь день на заднем сиденье. Обычно это ранит меня, но сегодня — нет. Сегодня мы находим наш новый дом. Мы с папой — настоящие исследователи.

Я украдкой смотрю на него. На носу красуются солнцезащитные очки-авиаторы, плечи расслаблены. На губах играет лёгкая, почти неуловимая улыбка. Он взволнован не меньше моего. На его подбородке и щеках пробивается щетина, придавая лицу суровый, диковатый вид. Перед отъездом из Сан-Франциско он в шутку говорил, что отрастит бороду. Я не могу сдержать улыбку, представляя обычно безукоризненно выбритого отца с такой же жёсткой щетиной, как у мистера Боббитта, нашего старого учителя химии.

— Чему улыбаешься? — спрашивает он, на секунду отрывая взгляд от дороги.

Я пожимаю плечами и закидываю босые ноги на торпедо. — Просто думаю о том, как мы наконец доберёмся до места. Не могу дождаться.

Он протягивает руку и сжимает мою ладонь. Это короткое, сильное прикосновение моментально успокаивает меня, прежде чем он снова возвращает руку на руль. Дорога, кажется, подходит к концу, и папа ведёт машину медленнее, осторожнее. И вот мы выезжаем из-под смыкающегося полога деревьев на небольшую поляну на самом краю чего-то высокого.

Дорога просто обрывается.

— Папа! — вырывается у меня крик, и я указываю пальцем вперёд, сквозь лобовое стекло. — Мы на месте!

Он нетерпелив не меньше моего. Мы выскакиваем из машины почти одновременно.

Папа первым подбегает к краю обрыва. Я осторожно подхожу сзади. Край уходит вниз на добрых двести футов. Внизу, в зелёном хаосе деревьев, бурлит и пенится река.

— Это невероятно, — выдыхаю я, прижимая руку к груди. — Фотографии не передавали и десятой доли.

Он притягивает меня к себе в объятия. — Мы здесь, Пип. Наконец-то. В его голосе звучит та самая надежда — хрупкая, но живая. Надежда на то, что всё вернётся на круги своя. Что мы снова станем семьёй.

Он целует меня в макушку, прежде чем отпустить. Я подхожу к самому краю. — Как нам спуститься вниз? Я хочу туда!

— Пока не знаю, но утром займёмся разведкой, — обещает он.

Мне не нужно его мизинца, чтобы знать — он сдержит слово.

— Я собираюсь поставить фургон параллельно этому участку, — говорит он, указывая на край поляны. — Так мы сможем укрыться от северного ветра, если решим развести костёр. Что скажешь, Дэв? Хот-доги и зефир? Возможно, в последний раз, пока не навестим бабушку с дедушкой.

Мой желудок предательски урчит. — Да!

Я помогаю папе направлять, пока он с виртуозным упрямством паркует фургон. Это требует терпения и маневров; в какой-то момент он громко ругается, когда одно из колёс застревает, но в итоге всё получается как надо.

Пока папа возится снаружи, я бегу внутрь, чтобы поделиться новостями с мамой. Нахожу её сидящей у бокового окна их комнаты, из которого открывается тот самый вид на ущелье. Ни улыбки. Ни волнения. Ничего.

— Мама…

Она отмахивается, даже не оборачиваясь. — Девон, у меня адская мигрень. Иди помоги отцу.

Слёзы боли и отвержения наполняют мои глаза. Я киваю, покорная, и ухожу помогать папе.

***

Мы жарим сосиски на открытом огне, а потом наслаждаемся зефиром. Мама остаётся в спальне.

— Холодно, — говорю я, засовывая руки в глубокие карманы толстовки. — Лето почти наступило. Почему так холодно?

Папа усмехается и делает большой глоток пива. — А ещё утром ты жаловалась, что жарко. Так чего же ты хочешь, Пип?

Я показываю ему язык, но протягиваю ноги поближе к огню.

— Иди сюда, — он хлопает себя по колену, как делал, когда я была совсем маленькой.

С глупой, счастливой улыбкой я пользуюсь приглашением и усаживаюсь к нему на колени. У него тепло и безопасно. Он сильный, как скала. Он обнимает меня, и я прижимаюсь ухом к его груди. Знакомый ритм его сердца заглушает все звуки леса. Он гладит меня по волосам, а потом снова целует в макушку.

Должно быть, я заснула, потому что просыпаюсь от того, что он заносит меня внутрь. Огонь давно погас. Он укладывает меня на диван-кровать и накрывает моим любимым одеялом. Проводит пальцами по моей щеке, потом встаёт и гасит свет в фургоне. Несмотря на сонливость, я прислушиваюсь к каждому звуку.

Шорох раздвижной перегородки, когда он её закрывает.

Металлический звяк его ремня.

Невнятное бормотание голосов.

А потом — хриплое, тяжёлое кряхтение.

Меня бросает в жар, когда фургон начинает подрагивать уже вторую ночь подряд. Мама, кажется, на этот раз участвует — я слышу её приглушённые стоны. Неловкое, тёплое чувство разливается у меня внизу живота. Я сбрасываю одеяло и стягиваю джинсы.

Ворчание. Шёпот. Ещё ворчание.

Снова приглушённые голоса. Это папин голос. Он звучит сердито.

Резкий звук, похожий на шлепок.

И фургон начинает трястись по-настоящему.

Она осыпает его отборной бранью.

Он что-то рычит ей в ответ, неразборчиво и низко.

Затем доносится звук, похожий на влажные поцелуи.

Они целуются.

Меня охватывает внезапная, обжигающая волна ревности, и я тут же ужасаюсь самой себе. Меня просто бесит, что она весь день игнорирует нас, а теперь получает его безраздельное внимание и ласку. Она не заслуживает этого после того, как с ним обращается.

Ещё один громкий стон.

Стыд накрывает меня с головой, когда мои пальцы сами находят дорогу между бёдер. Я трогала себя и раньше, но у меня никогда хорошо не получалось. Я знаю лишь, что одно конкретное место приносит странное, смутное облегчение. Сейчас я тру его жадно, отчаянно, жаждая того всплеска, который иногда приходил сам. Добиться его было трудно, а порой и вовсе невозможно.

В ушах начинает звенеть, заглушая их звуки, пока я яростно, почти зло трогаю себя. Я больше не смотрю на их перегородку, а отдаюсь электрическим волнам, пробегающим по моему телу. Мне жарко, я вся покрываюсь испариной. Я быстро срываю с себя толстовку и продолжаю, растирая нежную кожу до жжения. Сдавленный стон вырывается из моих губ в тот самый миг, когда волна удовольствия накрывает меня с головой, унося прочь от этой реальности, от этого фургона, от всего. Я громко выдыхаю и открываю глаза.